Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 5)

— Чего тебе, сынок? — Мой голос звучит хрипло, чужим, но удивительно спокойным.

Как будто кто-то другой говорит из глубины этого ледяного колодца отчаяния.

За дверью — молчание. Тягучее, гнетущее. Я вижу его в воображении — прижавшимся лбом к дереву, сжавшим кулаки. Слышу его прерывистое дыхание.

— Мам… — шепот, полный детской, наивной надежды, которая режет острее ножа. — Если… если ты там… беременна… — он запинается, слово дается ему с трудом, — то папа же… То вы с папой не разведетесь? Он останется? С нами? Верно? Он… он ведь не уйдет, если будет малыш?

Мой взгляд непроизвольно скользит к ряду белых полосок на кафеле. Они все еще белые. Пока. Но вопрос Игната — это новый удар. По самому больному. По последней, самой глупой и потаенной надежде, которую я сама в себе пыталась задавить. А вдруг?.. Вдруг ребенок…

Я закрываю глаза. Крепко-крепко. Но за веками — не темнота, а лицо Демида. Холодное. Стальное. Говорящее о "переменной в уравнении".

Его слова о любви к Альбине. Потом я вижу саму Альбину. Я натягиваю волосы еще сильнее, до слез в глазах.

— Нет, сынок, — тихо говорю я, открывая глаза и глядя прямо на дверь, будто он может меня видеть. Голос ровный, мертвый. — Я так не думаю. Папа… Папа с нами не останется. Ни при каких обстоятельствах. Он любит тетю Альбину. Он хочет быть счастлив…

Тишина за дверью сгущается. Становится плотной, злой, обжигающей. Чувствую, как Игнат замер, как в нем клокочет что-то темное, детское, не знающее выхода.

— Нет! — Его шепот срывается на рычание, низкое, звериное, от которого по спине бегут мурашки. — Нет, мама! Сделай так! Сделай так, чтобы он остался! — Голос взлетает, становится пронзительным, истеричным. — Я не хочу! Я не хочу, чтобы папа уходил! Я не хочу, чтобы вы разводились! Не хочу-у-у!

БАМ!

Он бьет ногой в дверь. Грохот оглушает, эхом раскатывается по маленькой ванной, сотрясает стены. Я вздрагиваю всем телом, сердце колотится где-то в горле, перехватывая дыхание. Слышу его сдавленные всхлипы, яростное шарканье ног по полу, еще один удар, слабее — тык.

Затем — быстрые, удаляющиеся шаги. Затихают в коридоре.

Я сижу, пригвожденная к холодной крышке унитаза. Ладони снова на лице. Дышу. Просто дышу, через силу. В перебинтованном пальцу пульсирует боль, напоминая о разбитом чайнике. О разбитой жизни. О моей слабости и никчемности.

Медленно, как будто двигаюсь сквозь густую смолу, я поднимаюсь на ноги и опускаю глаза. Мой взгляд падает на аккуратный рядок на кафеле. На пятнадцать белых полосок, которые сейчас вынесут мне приговор.

И первая… Самая первая в ряду… На ее контрольной зоне, еще едва заметно, но уже неоспоримо, проступает тонкая-тонкая розовая полосочка.

Я все же всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту и приваливаюсь к кафельной стене, а после сползаю по ледяной стене вниз на пол.

— Минерва? — раздается натянутый голос моего мужа Демида.

Я сажусь обратно на унитаз, не в силах стоять на ногах.

7

Три удара костяшек по косяку.

Сухие, тяжёлые, как по гробу.

Тук. Тук. Тук.

Звук эхом отдаётся в моих висках, смешиваясь с гудящей тишиной ванной и бешеным стуком сердца.

Я отрываю взгляд от тестов на беременность, от пятнадцати приговоров, выложенных на холодном кафеле бортика раковины.

Ноги ватные, подкашиваются, когда я пытаюсь встать с ледяной крышки унитаза. Опираюсь ладонями о холодную плитку стены, оставляя на ней влажные отпечатки.

Один шаг. Второй. Третий. Кажется, прошла километр. Воздух в легких колючий, как ледяная пыль.

Глубокий вдох. Резкий выдох, срывающийся на полпути.

Собираю последние крохи силы, всю ярость, весь стыд, всю ледяную пустоту — и поворачиваю защелку замка. Скрип металла режет тишину.

Дверь открывается, и передо мной — Демид. Не мой муж. Чужой.

Его лицо врезается в сознание в мельчайших деталях, которые навсегда останутся в душе кровавым шрамом.

Запомни. Запомни навсегда это лицо.

Этот момент чистого женского отчаяния.

Скулы Демида заострились. Челюсть напряжена до предела, выдвинута вперед, будто он стискивает зубами невыносимую правду.

Губы — тонкая, бескровная черта, исчезнувшая в привычной мягкости. Лоб пересечен глубокими бороздами морщин — четыре резкие линии, будто вырезанные ножом.

Карие глаза, которые я когда-то называла медовыми, теперь — угольки черного льда. Ни капли тепла, ни искры жалости. Только мрак, решимость.

Запах его — незнакомый, горьковатый, смесь дорогого одеколона, пота и едкого стресса.

Этот портрет Демида навсегда в моей памяти.

Я молча отступаю в сторону, прижимаясь к косяку. Пространство ванной кажется крошечной клеткой. Он проходит мимо меня, не глядя, не касаясь.

Запах его усиливается — теперь в нем отчетливая нота горкого адреналина, пробивающаяся сквозь одеколон.

Демид останавливается перед раковиной. Замирает. Спина прямая, неестественно напряженная. Его взгляд падает на ряд белых пластиковых палочек. На тонкие розовые двойные полосочки, проступившие на каждой.

Тишина давит, звенит в ушах. Слышно, как тяжело, с присвистом, он втягивает воздух через нос. Выдыхает — долгим, дрожащим потоком. Закрывает глаза. Веки сомкнуты плотно, будто пытается сдержать боль, стереть увиденное. Мышцы на висках пульсируют. Две секунды. Три. Он открывает глаза. Снова смотрит на полоски. Снова. Убеждается. Его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют.

Я не выдерживаю его взгляда, когда он наконец поворачивает голову ко мне. Угрюмый, тяжелый, полный немого обвинения. ОтворачиваюсьГорло перехвачено, но слова вырываются хриплым, севшим, чужим голосом: — Они все… положительные.

— Вижу, — два тихих слога.

И вновь молчание.

Молчание сгущается, становится физически ощутимым, вязким и удушающим. Запахи — бинт на моем пальце, его горький пот, моя моча смешиваются.

Меня опять мутит

Он снова делает этот резкий, свистящий вдох. И вдруг — взрыв!

БАМ!

Его кулак со всей яростью врезается в кафель рядом с зеркалом. Зеркало дрожит.

Вижу его руку — содранные, окровавленные костяшки, белесую трещину на кафеле.

Он резко отдергивает руку, встряхивает ею, как будто сбрасывая боль, ярость, эту невыносимую реальность.

Раздается глухой хруст — он резко поворачивает голову, разрабатывая зажатые позвонки шеи. Звук костный, жуткий. И он идет мимо меня.

Торопливо. Не глядя. Неуклюжий шаг, другой.

Я чую, как голодная волчица, запах его крови. Демид сжимает челюсти так сильно, что видно, как напряглись мышцы на скулах.

Все запахи обострились. Да, я точно беременна.

Он выходит в спальню. Останавливается посреди комнаты, спиной ко мне. Голова опущена. Плечи вздымаются в такт тяжелому, прерывистому дыханию.

Медленно, с усилием выдыхает через нос. Но напряжение не спадает. Оно клубится вокруг него черной тучей. Видно, как гнев, отчаяние, невозможность принять этот удар бурлят в нем, требуя выхода. Он не справляется.

И тогда в гнетущей тишине спальни, в полумраке, звучит его голос. Тихий. Сдавленный. Полный непонимания и бессильной злобы судьбе. Вопрос в пустоту, в саму бездну: — Почему… Почему именно сейчас?

Я переступаю порог ванной.

Ноги едва держат. Холодная металлическая ручка двери — единственная опора в этом рушащемся мире.

Я сжимаю ее. Боль пульсирует в перебинтованном пальце.

Не мигаю, смотрю в его напряженную спину. Тихий, отчаянный, надтреснутый вопрос рвется наружу: — Демид… — делаю паузу, собирая последние крохи мужества. — Если бы… если бы ты узнал о моей беременности… до моего юбилея… — голос срывается. Я заставляю его звучать снова. — Ты поднял бы разговор о разводе?

Вопрос висит в воздухе. Гнетущий. Страшный. Я не вижу его лица. Только спину. Только то, как его плечи замерли, будто окаменели. Тишина длится вечность.

— Я должен быть сейчас с Альбиной, — говорит он и выходит из спальни, — сейчас она мне нужна.