Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 7)

— Ты же… все равно не хотел этого ребенка. — Пауза. Боль сжимает горло так сильно, что темнеет в глазах. Я глотаю соленый комок слез, которые не смею выпустить. — Даю тебе… спокойный развод. Без судов. Без криков. Без скандалов. Без… дележа грязного белья на публику. Ты… — Я делаю еще один вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — …оставляешь меня с малышом в покое. Не претендуешь… на отцовство. Ты будешь ему никем.

Его глаза расширяются от изумления, потом сужаются до щелочек. Голос звучит хрипло, сдавленно:

— Ты… хочешь, чтобы я отказался от своего ребенка? На бумаге? Официально?

Я не отвожу взгляда. Не могу. Не имею права показать слабость. Медленно, очень медленно, киваю. Звенит в ушах.

— Да. В свидетельстве… будет прочерк. — Мои слова падают в тишину, как камни в болото. — У этого мальчика… или девочки… не будет отца. Будет… только мать. Я.

— Мина, это… несусветная глупость! — взрывается он, делая еще один агрессивный шаг вперед. Мои колени едва не задевают его. — Это же мой ребенок!

— Можем! — перебиваю я резко, голос внезапно крепнет от отчаяния и странной решимости. — Мы можем притвориться, что это не твой ребенок. Что ты… не имеешь к нему никакого отношения. Ты будешь жить в любви с моей сестрой, — я не могу выговорить имя сестры. — Вы родите своих… долгожданных детей. А я… я буду со своим малышом. Никто вам не помешает. Ни я. Ни он.

Демид вскидывает руку: резкий жест "стоп". Его лицо искажено смесью гнева и недоумения. Он закрывает глаза, делает глубокий, шумный вдох, потом такой же выдох. Когда он открывает глаза снова, в них читается усталость и ледяное презрение.

— Может, ты предложишь мне еще отказаться от Игната и Сени? — спрашивает он медленно, растягивая слова, с тяжелой иронией. — Чтобы было совсем "чисто"?

Я раскачиваюсь назад, цепляясь взглядом за его лицо. Внутри все обрывается. Но я киваю. Еще раз. Твердо.

— Да. Это… было бы честно.

— Честно? — Он почти кричит это слово, заставляя смолкнуть даже цикаду. Наклоняется, его лицо приближается, глаза сверлят меня. — Мина, ты в своем уме? Что ты несешь?! Отказаться от всех своих детей?

— Папа отказался от тебя, а не от нас! — раздается резкий, истерично-громкий голос Сени.

Она выходит из-за кустов сирени, ее лицо искажено подростковым гневом и презрением, направленным прямо на меня. Темные волосы растрепаны, глаза горят. Она останавливается рядом с качелями, с вызовом глядя на отца:

— Я уже собрала вещи. Сегодня уезжаю с тобой. К тете Альбине насовсем.

Встает рядом с отцом.

Горькая усмешка сама вырывается у меня. Я качаюсь вперед, встречая ее взгляд.

— Вряд ли ты нужна сейчас ему рядом с его любимой Альбиной, Сенечка, — говорю я тихо. Голос звучит странно спокойно, почти отрешенно. — Ты им будешь мешать. Как ты не возьмешь это в толк?

— Довольна, Минерва! — Демид резко обрывает меня. Переводит пристальный взгляд на дочь, — мои дети мне всегда нужны. Всегда, — он делает шаг к Сене. — Если ты готова… сегодня поехать со мной… я принимаю твое решение. Ты — моя дочь.

Сеня торжествующе смотрит на меня, подбородок задран. Но в ее глазах, помимо злости, читается страх. Страх быть отвергнутой.

Он боится потерять отца, и я не должна обижаться на нее. И я не обижаюсь, потому что она уже… не ребенок, и у нее было свое счастливое детство с любящим папой, а у горошинки в моем животе…

Того папы, который был и Сени и Игната не будет.

— А Альбина? — спрашиваю я тихо, глядя прямо на Демида. Качели замирают. — Она будет рада?

Демид наклоняется. Близко-близко. Его дыхание, пахнущее кофе и горечью, касается моего лица. Он вглядывается в мои глаза, будто ища там правду, ложь, безумие. И медленно, по слогам, чеканит:

— Да. Она готова. Принять. Моих. Детей. Всех. Потому что она любит меня. А они — часть меня.

— И даже того, кто только появится на свет?

— Да, я не хотел от тебя третьего ребенка, но он будет, — четко и по слогам проговаривает Демид, — он родится, и я буду его отцом.

— Ты бы нам мог упростить жизнь… Всем нам, а так ты никого не жалеешь. Ни меня, ни Альбину.

— Правильные решения никогда не бывают простыми, Мина, — хрипло говорит он, — я знал, что наш развод будет сложным.

— Я могу тебе теперь не дать развод, — усмехаюсь.

— Это ничего не изменит. Ты мне больше не жена. Да, мать моих детей, но не жена, — затем обращается с Сене, — иди за вещами и спроси Игната. Он с нами или нет?

10

Кто-то стучит в дверь.

Я вздрагиваю, чашка с ромашковым чаем подскакивает в руке, обжигая пальцы. Горьковатый пар щиплет ноздри.

Кто? Может, дети вернулись? Сердце учащает бег. Не выдержали и двух дней у Альбины? Я поступила правильно, что отпустила их. Знала, я знала, что они вернутся.

Отставляю чашку чая к письмам от юристов Демида.

Пол паркета холодный сквозь тонкие носки.

Каждый шаг отдается пустотой в доме. Он слишком большом для одной женщины.

Открываю дверь.

И воздух вырывается из легких. Словно ударили под дых.

На пороге — Демид. Его знакомый силуэт, резкий запах осеннего ветра и дорогого сандала.

Но рядом с ним — не Альбина.

Высокая, подтянутая женщина. Строгое лицо, тонкие губы, собранные в тугой пучок пепельные волосы. И этот костюм — твидовая шерсть цвета мокрого асфальта, безупречная линия покроя.

На носу — очки в тонкой золотистой оправе, за стеклами — холодный, оценивающий взгляд.

Внизу, у крыльца, мнутся Сеня и Игнат. Сеня, в своем вечном черном худи, капюшон наполовину натянут, смотрит куда-то в сторону, ковыряет ботинком трещину в бетоне. Игнат, съежившийся, в синей ветровке, уткнулся носом в воротник, будто хочет исчезнуть.

— Демид?.. — мой голос — хриплый шепот. — Что… Это кто?

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Что происходит?

Неужели притащил кого-то из детской опеки? На меня накидывается паника и страх.

Демид не отвечает. Не глядя на меня, он решительно шагает вперед, в прихожую.

Его плечо задевает мое — твердое, чуждое. Запах его — знакомый и теперь невыносимый — смесь кожи, кофе и сандала.

Он проходит вглубь, к гостиной, и лишь тогда оборачивается. Его взгляд скользит по мне — мимо — и бьет в детей, все еще топчущихся на пороге.

— Сеня! Игнат! Заходите! Немедленно! — голос резкий, командный. Не отец. Командир. — Не заставляйте ждать! Мы все с вами обсудили.

Потом он поворачивается к женщине в твиде. Лицо его меняется, натягивается маской вежливости, но глаза остаются ледяными.

— Екатерина Ивановна, прошу, — говорит он чуть мягче, но все равно официально, жестко указывая рукой внутрь. — Добро пожаловать.

Сеня, фыркнув, протискивается мимо меня. Нарочито задевает плечом Екатерину Ивановну. Та даже не пошатнулась, лишь чуть отвела плечо.

— Папа заставил, — бросает Сеня в пространство, кривя губы в презрительной гримасе. — Хотя тут уже давно ничего не решить и не спасти. Сплошное лицемерие. — Она резко встряхивает темными волосами и марширует в гостиную, мимо Демида, высоко задрав подбородок.

Демид смотрит ей вслед, потом он делает два шага назад, ко мне. Тяжелые, теплые ладони ложатся мне на плечи. Слишком твердо. Слишком близко. Я чувствую его дыхание на лбу — короткое, горячее.

Он заглядывает мне в глаза, ища что-то. Понимание? Повиновение? В его глазах — только решимость и усталость.

— Минерва, — его голос тише, но каждое слово он четко чеканит. — Это Екатерина Ивановна. Семейный медиатор. Я пригласил ее. Потому что сами… — он делает крошечную паузу, — сами мы слишком… эмоциональны. Не справляемся. Не можем держать себя в рамках. А нам сейчас критически важен взгляд со стороны. Не только юристов. Человека, который помогает парам… — он ищет слово, — с минимальными потерями пройти через развод.

Его ладони сжимают мои плечи на мгновение сильнее почти до боли, намекая, что он не потерпит возражений.

Он отворачивается, резко наклоняется, скидывает туфли. Бесшумно, нервно приглаживая ладонью непослушную прядь волос, он уходит в гостиную, к Сене:

— Ноги со стола убери, Сеня.

На крыльцо тяжело поднимается Игнат. Он закутан в капюшон так, что виден только кончик носа и сжатые губы. Громко топает ногами, входя в прихожую. Проходит мимо меня, бубня себе под нос, громко и нарочито:

— Не хочу я тут быть… Лучше бы с тетей Альбиной остался… Там тихо… и никто не орет…

Я вздрагиваю. Горячая волна обиды, злости, бессилия подкатывает к горлу. Хочется закричать. Обернуться, схватить его за плечи, трясти: "Я твоя мать! Не смей так говорить со мной!"