Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 4)

Двадцать лет назад я сделала свой первый тест на беременность.

Утро, солнце полосами на паркете нашей первой съемной квартирки. Дрожащие руки, розовая полоска-призрак.

Как билось сердце! Как воздух звенел от предвкушения!

“Демид! Демид! Смотри!”

Я помню его объятия, смех, поцелуи в макушку, в живот, еще невидимый.

«Если девочка, то Есения, а если мальчик то Игнат»

Восторг, разрывающий грудь. Любовь, густая, как мед. Счастье. Квинтэссенция солнечного молодого счастья.

Сейчас в груди — выжженная пустыня.

Голое отчаяние, холодное и соленое на губах.

Не хочу знать. Мысль ясная, паническая. Если узнаю сейчас, что ношу под сердцем ребенка того, кто меня разлюбили, мозг перегорит. Я потеряюсь. Время свернется, пространство расползется.

Я упаду в черную дыру и меня не станет. Я сойду с ума.

— Минерва, — голос Демида тихий и строгий. Он стоит у раковины, ополаскивает чайник от пыли. Не смотрит. Голова лишь чуть повернута в мою сторону. — Займись тестами. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.

Его «Пожалуйста» — его вежливое лезвие. Я сжимаю перебинтованный палец сильнее.

Боль пронзает, резкая, отрезвляющая.

Если я беременна, то все станет в миллион раз хуже. Сложнее. Невыносимее. Горше.

Демид отставляет заварник, и наливает из графина воду в электрический чайник.

Щелк. Загорается белая подсветка у дна чайника.

Демид поворачивается, опирается о столешницу одной рукой.

— Понимаю твое замешательство, — говорит он тихо. Глаза его пустые, усталые. — Поверь, я сам… невероятно растерян. Но знать надо. Беременна ты или нет.

— Я… я сейчас хочу умереть, Демид, — вырывается у меня.

Искренне. Глубинно. В этом — вся правда моей изуродованной души.

Он закрывает глаза. Тяжело, медленно вздыхает. Звук похож на стон.

— Пройдет время, — говорит он, глядя куда-то в пол. — Тебе… станет легче. Обязательно. Мы… все… как-нибудь поймем, как жить дальше. — Слова без веры. Пустые. — Но сейчас… нам нужно знать. Введена ли в наше уравнение… новая переменная.

Горькая, истерическая усмешка поднимается из самой глубины. Я хватаю пакет с тестами. Пластик хрустит в моей сжатой руке. Острые углы коробок впиваются в ладонь.

— Новую переменную? — шиплю я, глядя на него. — Вот как ты это называешь? Вероятного нашего ребенка? Переменная?

Он молчит. Отворачивается к шипящему чайнику.

Я разворачиваюсь и почти бегу из кухни. Кровь с пальца отпечаталась на бинте ярче. В ушах — звон. В носу — привкус желчи.

В дверном проеме гостиной — тень. Сеня.

Она прислонилась к косяку, руки в карманах мешковатого худи. На лице — та же мерзкая, знающая ухмылка. Она преграждает путь.

— Мама, а че расквасилась? — хмыкает… Она смотрит на пакет в моей руке, и ухмылка растягивается. — О, тесты! Ну, подумаешь. Сделаешь аборт — и никаких проблем, — Она пожимает плечами, театрально небрежно. — Папа со спокойной душой свалит к тете Альбине. И никаких обязательств. Ни перед тобой. Ни перед… — она кивает на пакет, — … этим малышом. Который сейчас вообще никому не нужен, — последние слова она проговаривает четко и громко.

«Аборт». «Никому не нужен». «Расквасилась». «Свалит к тете Альбине».

В глазах темнеет. По спине пробегает ледяная, яростная дрожь. Тело движется само. Рука заносится — резко, неудержимо, как пружина, сжатая до предела.

Хлоп!

Звук пощечины — сухой, громкий. Ладонь жжет, отдает в запястье.

Сеня вскрикивает — не плач, а визгливый звук удивления и боли. Отскакивает назад, вжимается в стену. Темно-русые пряди челки падают на подведенные глаза. Они теперь — огромные, круглые, полные чистой, дикой злобы. Нижняя челюсть выдвинута вперед, зубы оскалены. Она похожа на раненого звереныша, готового укусить.

— Ты обалдела?! — Она трясет головой, прижимая ладонь к щеке, где уже расцветает красное пятно. — Знаешь что?! А я буду жить с папой! Жить с такой истеричкой, как ты, я не буду! Слышишь? Не буду!

Ее голос срывается на крик. Она тычет пальцем в мой живот, точнее — в пакет с тестами на беременность.

— И не надейся! — кричит она, слюна брызжет. — Не надейся, что я буду нянчиться с твоим запоздалым кретином! Он никому не нужен! Ни тебе! Ни папе! Никому! Слышишь? НИ-КО-МУ!

— Марш к себе в комнату! — от баса Демида за спиной вздрагивает люстра над головой. — Немедленно!

Сеня отталкивается от стены и выбегает из гостиной.

Я слышу, как она мчится вверх по лестнице, громко топая по ступеням. Дверь ее комнаты хлопает с такой силой, что стены дрожат.

— Минерва, не тяни время, — с хриплой яростью просит Демид. — Я должен знать.

6

Сжимаю в пальцах пластиковый стаканчик с моей мочой. Запах, резкий и с остринкой.

Пятнадцать белых тест-полосок лежат на крышке корзины для белья.

Я беру первый тест. Рука не слушается, пальцы скользят по гладкому пластику. Опускаю. Жду. Три секунды. Целая вечность вечность.

Вынимаю. Капля желтой жидкости падает на белый кафель — плюх. Кладу тест бортик раковний. Идеально ровно. Надо, чтобы было ровно. Чтобы хоть что-то в этом аду было под контролем.

Вторая тест-полоска. Третья. Четвертая. Механические движения. Вдох — сквозь ком в горле.

Выдох — дрожащий, прерывистый.

Каждый новый тест — это нож, воткнутый глубже в мою изодранную в клочьяю душу. Молю. Прошу.

Пусть ничего не будет.

Пусть это будет обычная тошнота от стресса, от горя, от предательства, от этого кошмара…

Пусть я не буду беременной. Умоляю.

​​Пятнадцатая полоска ложится в конец безупречного ряда. Я смотрю на них и не шевелюсь.

Я с грохотом опускаю крышку унитаза. Звук гулкий. Сажусь. Холодный пластик леденит кожу сквозь тонкую ткань брюк.

Опираюсь локтями о колени. Лицо прячу в ладони. Они ледяные, влажные от пота страха. Делаю медленный, глубокий вдох. Воздух обжигает легкие. Выдох — сдавленный стон, рвущийся из самой глубины.

— Молю… — шепчу в ладони, и звук прилипает к коже. — Прошу… Пусть кончится этот ужас… Я не хочу… — Слова превращаются в бессвязный шепот, молитву отчаявшейся души перед казнью. — Не хочу… Так не должно быть…

Тишина в ванной оглушает. Только мое неровное дыхание и гул в ушах. Я вслушиваюсь в пустоту за дверью. И вдруг — шаги. Не тяжелая поступь Демида, не дерзкий топот Сени. Мягкие, неуверенные шаги. Игнат.

Они замирают прямо у двери. Я отрываю лицо от ладоней. Кожа сухая, слезы так и не потекли — внутри все выжжено дотла.

Я в напряжении смотрю на дверь и медленно сглатываю. Слышу — тяжелый, глубокий выдох. Словно копит силы.

Тук-тук. Легкий стук костяшками пальцев.

— Мам? — Голос Игната, обычно такой звонкий, теперь тихий, сдавленный, пробирающий до мурашек. — Мам, ты там?

Я запускаю пальцы в волосы у висков, сжимаю их в кулаки до хруста суставов. Тяну волосы. Сильнее. Боль растекается по коже головы горячими волнами, приглушая внутренний вой.

Это хоть что-то реальное. Это сдерживает панику, грозящую вырваться истерическим воплем и слезами.

Я должна быть сильной.