Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 37)

— И что? — Андрей Аркадьевич нарушает молчание. — Демид будет приходящим папой?

Я перевожу на него спокойный, почти отрешенный взгляд.

— Если я так решу, то, значит, будет приходящим папой. — Я улыбаюсь чуть шире. — Надо сказать, что в роли приходящего папы он куда лучше, чем некоторые постоянные папы.

И тут из глубины дома, из прихожей, раздается громкий, уверенный голос Демида.

— Мина, это я! Не пугайся, я привёз продуктов на неделю. Потом заеду за детьми, мы с ними договорились, что вечером после школы пойдём в кино. Ты не хочешь с нами?

Его шаги, быстрые и твердые, приближаются по коридору. Через мгновение Демид появляется в дверном проеме, загруженный белыми пакетами. Он останавливается, увидев родителей, и его широкое, привыкшее командовать лицо мгновенно хмурится.

— Зачем вы тут? — его вопрос звучит не как приветствие, а как требование.

Он проходит мимо них ставит пакеты на стол с глухим стуком. Затем шагает к раковине, включает воду.

Он тщательно, с мылом, моет руки, вытирает их насухо полотенцем, висящим на крючке.

Возвращается к пакетам.

Он засовывает руку в один из пакетов и достает оттуда банку маринованных огурчиков.

Ловким, привычным жестом он открывает крышку с тихим хлопком, достает один, хрустящий и покрытый укропом, огурчик и протягивает его мне.

О, да. Я последние три часа только и мечтала об этой кисло-соленой прохладе. Я жадно, почти по-звериному, выхватываю огурчик из его пальцев и, не сдерживаясь, с громким хрустом откусываю почти половину.

С мычанием удовольствия я закрываю глаза, чувствуя, как слюнки наполняют рот, а резкий, пряный вкус разносится по нёбу. Это маленькое, простое счастье заставляет меня улыбнуться.

— Милый, мы просто волнуемся, — тихо говорит Ирина Константиновна, глядя на сына, который и сам уже жует второй огурчик, стоя посреди кухни, как ее полноправный хозяин.

Демид закидывает в рот последний кусочек, закрывает банку и смотрит на мать. Его взгляд смягчается.

— Не надо за меня беспокоиться. У меня все хорошо.

— Но, милый… — шепчет она, и в ее голосе впервые слышится не холодность, а материнская тревога.

Демид наклоняется к ней, улыбается сдержанной, но теплой улыбкой. Он берет ее изящную руку в свою, крупную и сильную.

— Мама, я повторяю, у меня все хорошо. Я сейчас вновь учусь жить эту жизнь. — Он касается тыльной стороной пальцев ее морщинистой щеки. — И Мина помогает мне в этом.

— Сынок, — вздыхает Андрей Аркадьевич, вставая. — Мы просто не можем понять. Вы сейчас вместе или нет?

Демид выпрямляется. Его взгляд встречается с моим через всю кухню. В его глазах — ни тени сомнения, ни прежней ярости, ни отчаяния. Только тихая, непоколебимая уверенность и та самая надежда, которая вспыхнула в тот день, когда с ним поздоровался наш малыш.

— Вместе, — уверенно говорит он. — Иначе, чем прежде. Но вместе.

Верно. Вместе. Но совсем иначе.

— Что ты там еще принес? — облизываю пальцы и лезу в пакеты, как маленькая любопытная девочка. — Горчички купил?

53

— Я подумываю купить соседский дом, — говорит Демид.

Воздух на застекленной веранде влажный и густой, в нем витают нотки мокрой земли — я только что обильно полила все цветы, которые Демид вынес по моей просьбе погреться под бледное зимнее солнышко.

В горшках с фикусами и геранью еще блестят капельки воды.

Демид отрывает от сыра-косички тонкую-тонкую ленточку и протягивает мне. Я выхватываю ее из его пальцев и быстро прячу во рту. Солененькая, копченая, тающая. Это ли не кайф?

Это мое новое наваждение — соленое, копченое, острое. Малыш под сердцем, кажется, разделяет мои вкусы и толкается одобрительно.

Я медленно жую. Он сидит на стуле напротив.

Он не выдерживает моего меланхоличного молчания и спрашивает: — Ты будешь ругаться, нет?

— Почему я должна ругаться? — спрашиваю я, отрывая еще один кусочек.

Мой голос звучит спокойно, даже лениво.

Демид пожимает плечами, его взгляд скользит по моему лицу, выискивая признаки недовольства. — Ну, твой бывший муж, как настоящий тиран, решил покупать соседний дом, чтобы жить рядом. — Он вздыхает, преувеличенно драматично, и теперь смотрит на меня прямо, в упор. Его карие глаза, темные и глубокие, — Где истерики? Где крики, что я не имею права? И что ты в этом случае переедешь, и что видеть меня не желаешь?

Я смеюсь. Звонко и искренне.

Такой сценарий был вероятен в начале нашего развода, когда каждый его взгляд обжигал, а каждое слово било по больному.

А сейчас… Сейчас во мне нет истерик. Нету злости. Нету обид. Они выгорели дотла, оставив после себя тихую, почти философскую усталость.

Я в принципе довольна жизнью. Она наладилась. Она стала для меня тихой. Спокойной и размеренной. Конечно, со своими особенностями — с ночными размышлениями, с тяжестью утраты прежней веры в людей, с одиночеством в кровати. Но я ею довольна.

— Мне же будет удобнее, — тихо отвечаю я и зеваю, прикрывая рот ладонью, а другой прижимаясь к животу, где малыш снова упруго пинается. — Буду звонить тебе среди ночи, когда у нас будут колики, и тебе будет быстрее прибежать на зов о помощи. — Я хмыкаю. — Даже не придется переодеваться. Так и будешь бегать ко мне в пижаме, в халате и в тапочках.

А потом я опять смеюсь, потому что картина встает перед глазами слишком живо и ярко: на пороге дома стоит запыхавшийся, растрепанный и сонный Демид в его немыслимой клетчатой пижаме и домашних тапочках. И с погремушкой.

— Ну, раз ты не против… — Демид встает и подходит к запотевшему окну веранды, всматривается в сугробы в нашем палисаднике. Потом резко оборачивается, и на его лице расплывается наигранная зловещая улыбка. — Значит, я даю добро моим юристам. Покупаю дом. — Он делает театральную паузу. — И перееду уже на этой неделе.

Он делает ко мне быстрый, почти крадущийся шаг. Его тень накрывает меня, и скрип качалки затихает. — Подбираюсь к тебе все ближе и ближе. — Его голос становится тише, но в нем слышится стальная нить. Он наклоняется ко мне. — Не боишься?

От его улыбки, от его пристального взгляда черных глаз у меня вздрагивает сердце. А затем неожиданно, высоко подскакивает и пробивает несколько сильных, гулких ударов.

Я аж от неожиданности прижимаю руку уже не к животу, а к груди. Желание убедиться, что это мое сердце так ускорилось.

И только я чувствую, как щеки начинают заливать горячий румянец смущения, как низ живота пронизывает резкий и глубокий спазм боли.

Я испуганно замираю, переставая дышать.

Демид замечает. Его улыбка мгновенно слетает с лица, сменяясь мгновенной тревогой. — Ты в порядке? — Он подходит еще ближе, его колени почти касаются моих. — Что-то случилось?

Новый спазм, уже сильнее, тупее, волной накатывает на меня, сжимая матку в стальных тисках. И я чувствую, как подо мной, на плетеном сиденье кресла, начинает теплеть и намокать ткань моих штанов.

Неужели? Рожаю?!

Я медленно поднимаю на Демида взгляд.

Голос срывается на сиплый, прерывистый шепот. — Я рожаю. Кажется, я рожаю.

Глаза у Демида округляются от чистого испуга и растерянности. он тоже не готов к тому, что я рожаю.

Я, стиснув зубы и кряхтя от новой волны нарастающей боли, схватываю его холодную, неподвижную руку и медленно, с усилием, поднимаюсь из кресла-качалки. — Ну, в принципе, уже пора, — выдыхаю я, стараясь сохранить остатки спокойствия, хотя внутри все дрожит от страха и неожиданности.

И тут на столике рядом громко и настойчиво вибрирует телефон. Под эту вибрацию мой живот вновь схватывает болезненный спазм, заставляя меня ойкнуть.

— А ты точно рожаешь? — с паническим шепотом спрашивает Демид.

— Да! — рявкаю я на него, сжимая его руку так, что, кажется, хрустнут кости. — Сумка в роддом лежит в спальне, в гардеробной, в углу! Вперед!

Он срывается с места и вылетает с веранды, оставив после себя лишь хлопающую дверь и витающий в воздухе запах его парфюма.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и, покряхтывая, хватаю телефон. На экране горит фамилия: «Абрамова». Принимаю звонок, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. — Я, кажется, рожаю, — тяжело дышу я в трубку.

На той стороне тоже слышится тяжелое, прерывистое дыхание, а затем — знакомый хриплый голос: — Я тоже рожаю. И Соловьева тоже только что звонила. Мы, похоже, все втроем сейчас разродимся. Прикинь? Три девицы под окном… разродились вечерком…

Я издаю короткий смешок.

— Мы тут решили, что должны рожать в одном роддоме, — вновь тяжело выдыхает Абрамова. — Я и Соловьева едем во второй. Давай и ты к нам.

Затем она кричит кому-то в сторонку: — Да что ты так паникуешь, Вася?! Как будто в первый раз, что ли, я рожаю! Это у нас уже пятый! Каждый раз одно и то же!

А затем вновь обращается ко мне, и ее голос становится ласковым, но до предела напряженным: