Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 36)

Но наши души отравлены. Отравлены моей сестрой, Альбиной.

Да, она не просто увела у меня мужа. Она методично, с наслаждением, уничтожила нашу семью. Уничтожила наши сердца, растоптала нашу любовь и похоронила нашу надежду под грудой лжи и зависти.

Но внутри меня снова взбрыкивает жизнь, и в груди, поверх всей тоски, вспыхивает маленькая, упрямая искорка нежности к тому, кто скоро родится. К этому новому человеку, который уже сейчас учит нас заново чувствовать.

Я провожу ладонью по голове Демида, и он поднимает на меня лицо. В его глазах, красных от слёз, больше нет ни злости, ни привычной стальной маски. В них — слёзы и отчаянное, всепоглощающее сожаление.

— Ты должна была меня прогнать, — сипит он.

Я торопливо смахиваю слёзы с щёк.

— Кому должна? — тихо спрашиваю я.

— Да я бы сам себя прогнал, — честно признаётся он, его голос срывается. — Но я… я этого не могу.

— Ты хочешь сказать, — слабо улыбаюсь я, и улыбка получается кривой и уставшей, — что если я тебя сейчас прогоню, то ты действительно уйдёшь?

Демид медленно качает головой и отводит взгляд.

Он отстраняется, затем садится, привалившись спиной к стене, и запрокидывает голову. Прикрывает глаза. Выглядит он совершенно разбитым.

— Нет, — тихо говорит он. — Я буду возвращаться.

Я смотрю на него, на этого могучего, сломленного мужчину, сидящего на полу в коридоре дома, который был нашим. В воздухе всё ещё витает сладкий запах эклеров из кухни, смешанный с горьковатым ароматом его одеколона.

— И какой же толк мне тратить нервы и силы на то, чтобы прогонять того, кто всё равно вернётся? — говорю я почти что про себя.

Я перешагиваю через его вытянутые ноги. Неторопливо, чувствуя тяжесть в каждом шаге, иду в гостиную, но останавливаюсь на пороге и оглядываюсь.

— Завтра привези мне не эклеры, — задумчиво говорю я, постукивая пальцем по подбородку. — Я уже ими наелась. Привези мне лучше баночку солёных каперсов. И дыню.

Делаю паузу, ловя его взгляд.

— Не знаю, где ты ее найдешь зимой, но это уже твои проблемы.

Теперь, сквозь пелену слёз и усталости, я вижу в его глазах что-то новое. Тёплую, робкую, но настоящую надежду.

Надежду, что всё как-нибудь утрясётся. Что мы сможем дожить до будущего. Что сможем проживать наши новые дни пусть и без прежней лёгкости, но хотя бы без ненависти.

С благодарностью за эти редкие, хрупкие моменты затишья.

Пусть Альбина и убила в нас ту любовь, что была, но я… я отказываюсь позволить ей убить в нас всё остальное.

Может, я наивная дура, но я отказываюсь от обид, от ревности, от злости. Эти чувства превратили мою сестру и мою подругу в чудовищ.

А я хочу жить. Хочу дышать полной грудью. Хочу любить этого малыша. Хочу радоваться его первой улыбке. Вот чего я хочу. И этого же я желаю и Демиду.

— Мина, — говорит он едва слышно, — Я никогда не заслуживал тебя.

— Знаю, — так же тихо отвечаю я и поворачиваюсь, чтобы уйти, — я слишком хорошая. Поэтому Альбина и ненавидела меня.

52

Напротив меня — Ирина Константиновна, мать Демида. Она поправляет очки в тонкой золотой оправе на своем аристократичном длинном носу и складывает ухоженные руки с безупречным маникюром на столешнице.

Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользит по мне. Рядом с ней сидит Андрей Аркадьевич. Молчаливый и невозмутимый, как скала, и медленно поглаживает свою густую, седую бороду. В его глазах я читаю лишь глубокую усталость.

Наверное, он не хотел ко мне в гости ехать. Жена заставила.

— Мы не лезли в ваши отношения, — начинает Ирина Константиновна, и ее голос, четкий и поставленный. — Мы ничего не говорили Демиду и не лезли к нему, когда он решил взять тебя замуж. Никогда не лезли, пока вы были женаты, потому что мы считали, что вы — два взрослых человека, которые способны справиться с любыми проблемами в семье.

Она тяжело вздыхает, не спуская с меня своего тяжелого взгляда. От него по коже бегут мурашки.

— При вашем разводе мы тоже не стали принимать ничью сторону. Потому что для нас развод — это дело серьёзное, и лишние оханья, вздохи со стороны родственников просто бы подлили масло в огонь.

— Да, — медленно кивает Андрей Аркадьевич. Его низкий, хриплый голос заполняет кухню. — Мы решили не мешать вам жить свою жизнь и совершать свои ошибки. Пусть мы и против разводов, но ваша жизнь — ваши ошибки.

Родители Демида всегда были этими своеобразными странными людьми.

Они не осыпали нас любовью, но и не чинили препон.

Их вежливая, холодная отстраненность была порой даже комфортнее, чем навязчивая опека. Они не учили меня жить, не капали Демиду на мозги, какая я плохая невестка. Они просто наблюдали. Со стороны.

Даже когда я лежала в больнице они не приехали. Лишь короткий, деловой звонок от Ирины Константиновны: «Все в порядке? Хорошо». И все.

А теперь они здесь. Сидят на моей кухне, в моем доме, который когда-то был нашим с Демидом, и смотрят на меня так, будто я сложная шахматная задача, которую им необходимо решить.

И я совершенно не понимаю, чего они от меня хотят.

— Сейчас, — говорит Ирина Константиновна, и ее пальцы смыкаются в замок на столешнице, — сейчас мы, надо сказать, в большой растерянности. Если раньше мы более-менее понимали, в каком направлении вы с Демидом идёте, то теперь… совершенно ничего не понятно.

— В каком смысле? — тихо уточняю я.

Малыш пинается под сердце, словно протестует против этой беседы.

— В таком, — низко и хрипло отвечает Андрей Аркадьевич. Он смотрит на меня в упор, и в его усталых глазах я впервые вижу искру чего-то, похожего на беспокойство. — Что наш сын сейчас… непонятно кто. Он вроде бы и разведённый мужик, но в тоже время постоянно рядом с тобой.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как ноет спина. Кладу ладони на живот, пытаясь успокоить и себя, и рассерженного малыша внутри..

— Ну, во-первых, я не заставляю вашего сына быть рядом. Это его личная инициатива. А во-вторых, я сейчас в том положении, когда мне действительно нужна помощь и забота.

— Какие все же у вас отношения, Мина? — строго, как на допросе, спрашивает Ирина Константиновна. Ее пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Я чувствую исходящее от нее напряжение.

— Вы опять решили сойтись? — мрачно и грозно вторит ей Андрей Аркадьевич.

Я перевожу взгляд с бывшей свекрови на бывшего свёкра и тяжело вздыхаю.

— Ничего мы не решили, — говорю я, глядя прямо в холодные глаза Ирины Константиновны. — Но Демид все же отец моих детей. И сейчас, по моему мнению, он обязан быть рядом. Обязан мне помогать, обязан обо мне заботиться, обязан рядом быть. Или вы с этим не согласны?

Мама Демида молчит несколько секунд, ее взгляд заставляет меня внутренне съежиться.

— Я согласна, что мой сын должен быть сейчас с тобой, — наконец произносит она тихо. Но затем делает небольшую, многозначительную паузу. — Но… я волнуюсь. И ничего не понимаю. Не понимаю, чего от вас ждать.

Она отводит взгляд в сторону, к окну, за которым медленно смеркается.

— Когда вы женились, я знала, что вы проживёте вместе долгие годы. Когда разводились по решению моего сына, я знала, что вы разойдётесь, а он, вероятно, опять женится. — Она коротко, беззвучно хмыкает. — Я ошибалась. Понимаешь, Мина, нас немного беспокоит вся эта неопределённость.

Как я могу объяснить им, что я сама ничего не знаю и ничего не понимаю? Что каждый мой день — это шаг вслепую, что я не знаю, что будет завтра, какой поворот ждет нас за углом. Моя жизнь — это сплошное «возможно» и «посмотрим».

Я знаю только одно… что Демид сейчас должен обо мне заботиться. И он заботится.

Он возит меня по врачам. Он шустрит по дому, он закупает и привозит продукты, он следит за детьми и за их успеваемостью в школе.

Он даже приезжает, чтобы вечером приготовить нам ужин. А после, убедившись, что мы сытые, отдохнувшие, довольные, уезжает к себе на съёмную квартиру.

И вчера он признался, что все это делает не для того, чтобы я его простила и вернула домой.

Прощение это не цель, прощение для него — путь.

Он хочет, чтобы моя жизнь на поздних сроках беременности стала легче и проще. Чтобы я больше улыбалась.

И что он готов годами так жить. Годами приезжать и готовить ужины. Годами мотаться по каждой моей глупой просьбе ко мне и к детям. Годами заботиться, защищать, любить, пусть и без статуса мужа.

Роль мужа он не вытянул.

Может быть, однажды я позволю ему быть не просто отцом наших детей и близким человеком, но не в этом его цель. Я должна ему поверить, он должен себе поверить.

— Мы знаем, что я скоро рожу, — тихо говорю я и пытаюсь улыбнуться сквозь накатывающую тоску. — Для меня этого достаточно.