Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 35)

— Ничего, — шепчу я. — Просто малыш толкается. Каждый раз так сильно пинается.

50

— Малыш толкается, — тихо поясняет Минерва.

Эти слова пробивают меня почти физической болью и осязаемой тоской. Я так крепко сжимаю ручку кухонной двери, что чувствую напряжение в суставах, будто кость вот-вот треснет. Выдох застревает где-то на полпути, и я весь замираю, превращаюсь в каменную статую.

В голове проносятся воспоминания, яркие и болезненные.

Вот картинка: Мина беременна Сеней. Мы на старой даче, на веранде, залитой летним солнцем. Я кладу руку на ее живот, чувствую мягкий, упругий толчок. Мина смеётся, щурясь на свет, и отправляет в рот дольку лимона. Кислый сок брызгает мне на щеку, и она вытирает его пальцем, а потом целует.

Я кажется, чувствую вкус этого поцелуя. Кислый, свежий.

Картинка меняется. Новое воспоминание, густое и теплое, как мед. Вот она беременна Игнатом. Я опускаюсь на колени перед ней, прикладываю ухо к круглому, тугому животу. Сквозь стенку плоти доносится гулкое, частое сердцебиение — сердце нашего сына.

Я поднимаю взгляд на Мину. Она улыбается, обхватывает моё лицо руками, ее ладони пахнут ванилью и счастьем, и шепчет: «У нас будет сынок, Дэм. Наш мальчик. Представляешь?».

И сейчас… Сейчас я до смерти хочу подойти к Мине, опуститься на колени на холодный кафель, коснуться её живота. Прижать две ладони к этой жизни, что бьется и растет внутри нее, и почувствовать. Просто почувствовать. Поздороваться с малышом, который обязательно ответит мне несколькими резвыми пинками. Я хочу почувствовать моего ребёнка, хочу, чтобы он услышал мой голос, мой сломанный, хриплый шепот, чтобы он привык к нему.

Но я не имею права.

После всего, что произошло, после той грязи и предательства, что я принес в нашу жизнь, я не могу называть себя даже отцом. Я — чужой.

Чужак, который приносит эклеры и боль.

Сердце стискивают стальные когти разочарования и обречённости, а глаза вновь жгут слезы. Слезы злости. Злости на самого себя.

Только сейчас, оказавшись на самом дне, в яме из сожаления и самоотвращения, я понимаю простую, чудовищную истину. Я был счастливым мужчиной. По-настоящему, безоговорочно счастливым. До того самого дня, до того дурацкого, рокового решения, когда я решил, что хочу уйти от Мины.

У меня было всё. Любимая и любящая жена. Преданная, огненная, живая. Дети, чей смех наполнял дом. Крепкая семья. Уютный дом, пахнущий её пирогами и терпким кофе. Но я от всего этого отказался. Плюнул. Променял на мираж, на сладкую ложь и змеиный шепот.

Да, мои дети все ещё называют меня папой. Мина не прогоняет, когда я прихожу. Она позволяет мне сидеть на этой кухне, дышать одним с ней воздухом. Но я больше не тот Демид. Не тот, у которого было всё. Не тот, который действительно, без тени сомнения, мог назвать себя счастливым человеком.

Сейчас в моей жизни нет ни счастья, ни радости. Какая уж тут радость, когда я не могу разрешить себе подойти к Мине и погладить её по животу. Не могу тихо, с любовью, поздороваться с моим третьим ребёнком. И кто во всем этом виноват?

Только я.

Сидит Мина и смотрит на меня своими большими, уставшими глазами. В них нет ненависти. Только усталость и та самая пустота, которую я сам и создал. Которая пришла в ее сердце, когда я сказал, что я ухожу.

Я слабо, натянуто улыбаюсь ей, гримаса получается кривой и жалкой.

— Мне пора, — выдавливаю я, и голос звучит сипло, будто я неделю не пил воды.

Я давлю на ручку. Раздаётся тихийщелчок. И я медленно открываю дверь.

Я не хочу уходить, но я должен уйти.

Я должен оставить её. Оставить их. Ведь я — ходячее напоминание о боли. Каждый мой визит, каждый взгляд для Мины напоминает, кем мы были и кем мы стали.

Я собственноручно лишил её радости, обратил её жизнь в ад, наполненный страхом и предательством.

Я подверг её серьёзной опасности. Она могла потерять ребёнка. Могла умереть сама. Я даже не хочу думать, что могло бы случиться, если бы Иван… если бы он решил пойти до конца. А я был не рядом. Я был у другой.

Я плетусь по коридору. Ноги ватные, в ушах шумит кровь.

— Демид, — тихо окликает меня Мина.

Я замираю, будто наткнулся на невидимую стену. Не решаюсь оглянуться. Слышу её мягкие, немного шаркающие шаги. Она подходит сзади, её тепло доносится до меня раньше, чем прикосновение.

Она берет меня за руку. Её пальцы — прохладные, тонкие. Она мягко, но настойчиво разворачивает меня к себе.

— Я должен уйти, — говорю я ей, глядя куда-то мимо её плеча, на стену.

Она хмурится. Легкая морщинка ложится между её бровей. А затем она вздыхает. Такой усталый, такой глубокий вздох.

— Я тебя силком здесь не держу, — говорит она, и в её голосе нет упрёка. Я слышу ленивую согливость. — Но тебе всё же стоит с нашим сыном попрощаться, а то ты научишь его быть невежливым чурбаном.

А затем, не давая мне опомниться, отшатнуться или сбежать, она уверенно, бережно прикладывает мою ладонь к своему животу.

Я замираю. Весь мир сужается до точки под моей рукой. До тонкой шерсти её домашнего платья, до тепла, что исходит изнутри. Я чувствую… Жизнь.

И тогда происходит это. Уверенный, сильный толчок изнутри. Чёткий, ясный удар маленькой пятки или локтя прямо в центр моей ладони. Он отдаётся во мне гулким эхом, будто кто-то ударил в колокол прямо у меня в груди.

Это мой сын. Он здесь. Он живёт. И он напоминает мне о себе.

51

Ладонь Демида на моём животе горячая, почти обжигающая, будто всё напряжение, вся боль, вся вина что копились в нём все эти недели, аккумулировались в его ладони.

Я чувствую, как по его руке пробегает мелкая, неконтролируемая дрожь. И затем следует новый, сильный толчок изнутри, такой уверенный и чёткий, будто наш малыш почувствовал близость отца и сейчас с ним здоровается.

Демид от этого приветствия весь вздрагивает. Он в удивлении смотрит на свою руку, будто в первый раз чувствует это чудо.

Будто он не был уже дважды отцом.

В его широко распахнутых глазах — нечто большее, чем изумление. Там — потрясение, прорывающееся сквозь толщу его отчаяния.

Я сама не знаю, почему решила подойти к нему, схватить его за горячую, сжатую в кулак руку и прижать её к себе. Это был порыв. Порыв на эмоциях, вспышка без всякой логики, будто невидимая сила подняла меня со стула и толкнула к бывшему мужу, стоявшему в дверном проёме и готовому опять сбежать.

— Привет, малыш, — хрипло и сдавленно выдыхает Демид, словно через приступ боли.

Новый толчок, сильнее предыдущего, отзывается внутри меня упругим ударом.

Я закусываю губу, чтобы не ойкнуть, чтобы не нарушить эту хрупкую, тонкую связь, что вдруг протянулась между отцом и ещё не рождённым сыном.

Мой ребёнок должен знать, что у него есть отец. Да, дурак. Да, самый настоящий идиот и грешник. Но всё же — отец.

Демид не убирает руку с моего живота. Вместо этого он медленно, словно во сне, опускается передо мной на колени и прижимается ухом к тому месту, где только что был точок.

Я чувствую его горячее дыхание сквозь тонкую ткань моего домашнего платья. Дышит он прерывисто и сдавленно.

Я закрываю глаза, отступая мысленно в сторонку.

Пусть они побудут вдвоём. Пусть пообщаются без моих вздохов, без моих слёз, без груза наших сломанных клятв.

— Привет, — снова хрипит он, и его голос, низкий и надтреснутый, проникает прямо внутрь.

И наш малыш отвечает. Уже не пинком, а мягким, перекатывающимся движением, будто утешая, будто говоря: «Слышу тебя, папа».

Мне кажется, я чувствую исходящий от малыша тёплый восторг, радость от голоса папы.

В полумраке коридора, залитом косыми лучами заходящего зимнего солнца, нас накрывает густая, звенящая тишина.

Демид замирает, весь внимание, весь — слух. Его плечи под моей ладонью напряжены. И вдруг он снова вздрагивает, но на этот раз не от толчка, а от того, что происходит внутри него самого.

— Прости… прости меня, малыш, — глухо, отчаянно всхлипывает он, прижимаясь лицом к моему животу. Его руки обвивают мои бёдра, цепко, будто он тонет. — Прости.

От его шёпота, полного такой бездонной муки, внутри у меня вибрирует сердце. Я закусываю губу так сильно, что она вот-вот лопнет ло крови. Я чувствую, как тонкая ткань моего платья медленно намокает от слёз Демида.

— Прости меня… Прости… Твой… Тебе так не повезло с отцом.

Новый толчок, слабый, но настойчивый, и в нём я читаю не протест, а утешение. Или мне так только хочется верить?

Я опускаю руку на его голову, на эти жёсткие, коротко стриженые волосы, в которых уже так много седины, которой не было ещё полгода назад. Пропускаю пряди сквозь пальцы. Он замирает под моим прикосновением.

По моей щеке тоже бегут слезы, горячие и горькие.

У нас всё могло быть иначе. Мы могли остаться в браке, могли друг друга и сейчас любить, смеясь над этими дикими пинками, вместе гадая, на кого он будет похож.