Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 39)

— Что-то папаши нынче очень чувствительные пошли, — слышу я где-то рядом добродушный голос одной из медсестер.

— Вот точно, — отзывается вторая, и краем глаза я вижу, как она накрывает уставшую Мину теплым одеялом. — Раньше под окном просто пьяные стояли и орали всякую ерунду. А сейчас, смотри-ка, слезы льют. Чуть не на коленях ползают. Мой вот не ползал, скотина такая. Нажрался с дружками как свинота…

— Тише, Машка, не заводись.

— Получит он у меня сегодня. Я ему припомню мои роды, козлина.

В их голосах я не слышу осуждения. Нет. Я слышу… одобрение. Слышу усталую человеческую нежность.

— Ромка, — выдыхаю я, вглядываясь в личико сына. Мое горло сжато, голос сиплый, чужой. — Он такой маленький. Наш Ромка.

— Ромка? — тихо, удивленно спрашивает Мина.

Я перевожу на нее взгляд. И замираю.

Она лежит на подушках, бледная, истощенная, с мокрыми от пота темными прядями волос на лбу. Но она… она сияет. Мне даже кажется, что вокруг ее головы вспыхивает едва видимый, золотой нимб. Она прекрасна. Как никогда.

Мое сердце стучит в груди так громко, что, кажется, его слышно на весь этаж.

— Тебе не нравится? — спрашиваю я, боясь ее ответа.

— Нравится, — слабо кивает она, и на ее губах появляется та самая, уставшая, но бесконечно дорогая мне улыбка. — Пусть будет Ромой.

Я подхожу к ее койке. Аккуратно, бережно, как величайшую драгоценность, возвращаю ей на руки нашего покряхтывающего Романа. А после… после я не могу удержаться. Я снова наклоняюсь и прижимаю свои горячие, дрожащие губы к ее холодному, влажному лбу.

Меня переполняет нежность. Такая острая, такая всесокрушающая, что от нее может разорваться сердце.

Мне кажется, я сейчас умру от этого чувства. Но нельзя. У меня трое детей. Я — отец. И у меня… у меня все еще есть надежда.

Надежда все исправить. Надежда вновь стать хорошим отцом. И вновь стать тем мужчиной, которого однажды смогут назвать любимым.

Мои губы задерживаются на ее коже на несколько долгих секунд. Я медленно, нехотя отстраняюсь, и шепчу прямо в ее влажные волосы, впитывая знакомый, родной запах ее кожи, смешанный с больничным антисептиком:

— Я люблю тебя.

Это признание вырывается само по себе, прежде чем я могу его осознать, обдумать, испугаться его.

Оно вырывается из глубин моей души. Из тех глубин, о которых я за все эти годы забыл, которые сам же и закопал под грудой самодовольства, эгоизма и глупости.

Мои слова, мое признание выплескивается из меня густым потоком нежности, боли и раскаяния.

И я не выдерживаю этого взрыва эмоций. В голове звенит, в груди распирает. Ноги сами подкашиваются, и я медленно, тяжело опускаюсь коленями на холодный, твердый пол.

Дрожащей рукой я нахожу ее плечо. Хватаюсь за него, а потом, не в силах сдержаться, я утыкаюсь лбом в жесткий, пахнущий стиркой и жизнью больничный матрас. Плечи мои предательски вздрагивают.

— Папа у нас и правда стал каким-то очень чувствительным, — слабо посмеивается Мина. Я слышу, как она прикладывает Рому к груди, слышу ее мягкий, умиротворенный вздох. — Даже не верится… У нас теперь трое детей.

— И спасибо за это, — сдавленно, сквозь рыдания, шепчу я во влажный от моих слез матрас. Голос мой — хриплый, надорванный. — Спасибо, что у нас… Что все же есть не «ты» и «я», а «мы». У нас…

— Ну как вы тут? — дверь в палату с скрипом приоткрывается, и в проеме возникает бледная и лохматая Абрамова. На руках у нее — ее собственный маленький сверток. — Все живы? Здоровы?

Медсестры возмущенно на нее оглядываются.

— Абрамова, ты обалдела? — рявкает одна из них, та, что покрупнее. — Ты можешь полежать хотя бы минут пятнадцать и отдохнуть? Ты же только что родила!

— Нет, не могу! — возмущенно охает Абрамова и деловито заходит в палату, ее смешные тапочки с кошачьими мордочками шлепают по полу. — Мне надо похвастаться своей Светулькой! У неё такая мордочка, на неё должны все посмотреть. А я, — она широко, победоносно улыбается, обнажая крупные зубы, — должна посмотреть на сына моей подруги.

Она переводит свой сияющий, влажный от счастья взгляд на Мину и уже шепотом, как заговорщица, спрашивает:

— Пацана все-таки родила?

— Да, — кивает Мина и так же шепотом, устало улыбаясь, отвечает. — Ромкой назвали.

Эпилог

Прошел год с того дня, как я родила Ромку. И в этот год Демид всегда был рядом. Он был Тем Самым Идеальным Отцом, о котором женщины пишут в романах и которых снимают в романтических фильмах.

Я даже шутила иногда, что Демид в браке со мной не был таким папой, как сейчас.

В нем было столько заботы, столько участия и столько любви к нашим детям и ко мне, что, казалось, будто развод вскрыл в нем все запасы нежности, копившиеся в его роду поколениями.

Он пеленал Ромку быстрее меня и мог часами качать его на руках, что-то тихо напевая.

Для Ромки, Игната и Сени он стал настоящим центром вселенной.

И весь этот год я внимательно наблюдала за ним, следила, ждала, что он сдастся, что он психанет и скажет, что ему надоело быть в подвешенном состоянии и что он больше не желает быть «папой-соседом».

Но он продолжал и продолжал удивлять меня. Своим упорством в заботе. И даже Сеня, моя строптивая, никому не верящая Сеня, однажды сказала, развалившись на диване с учебником по анатомии: «Знаешь, мам, а папа после развода стал намного лучше. Настоящим».

И, наверное, я бы оставила его в роли соседа-отца еще на несколько лет, но однажды на кухне, когда он готовил пюре из морковки и цветной капусты для нашего сына, неожиданно наши руки соприкоснулись.

Мы оба потянулись за одним и тем же полотенцем и коснулись друг друга мизинцами. Между нами пробежала крошечная, жгучая искра. Я посмотрела на его профиль, освещенный утренним солнцем, на капельку пота на виске, и не выдержала.

Я встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, в колючую от щетины, а после, прижавшись лбом к его плечу, шепотом попросила: «Пригласи меня на свидание. Немедленно».

И он хрипло пригласил. И у него сильно дрожали руки.

Потом прошел еще один год. И этот год был годом свиданий, прогулок и путешествий. Мы вновь узнавали друг друга, привыкали друг к другу и позволяли себе друг друга касаться и друг друга любить.

Но я все еще не допускала мысли оставить Демида ночевать в своем доме.

И вот только к концу этого года поцелуев и долгих разговоров при свечах я попросила Демида остаться.

Это произошло в обычный вечер вторника. Он прочитал сказку Ромке, усыпил его, потом полежал с Сеней, поговорил с ней о школе, о друзьях, о ее успеваемости, которая из-за первой влюбленности начала было скатываться.

Потом заглянул к Игнату, поиграл с ним в приставку. И к одиннадцати, как всегда, спустился на первый этаж и зашагал к входной двери. Я остановила его в полумраке прихожей, взяла за руку, заглянула в его усталое, но спокойное лицо.

— Оставайся, — выдохнула я.

— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе не было ни торжества, ни надежды.

Только тихая, почти робкая осторожность.

Я лишь кивнула, встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Так прошел еще один год.

И в этот год я привыкала вновь к совместному быту, привыкала просыпаться вместе в одной кровати, к его зубной щетке в нашем стакане, к его рубашкам в стирке.

Мы опять привыкали к мелким ссорам и к долгим разговорам по вечерам, в которых я делилась своими страхами, сомнениями и иногда, по-прежнему, спрашивала его и себя: «А есть ли у нас шанс?»

Он же мне в ответ не словами, а делами доказывал, что шанс у нас есть. Каждым утренним завтраком, приготовленным для всей семьи, каждым выглаженным платьем для Сени, каждой решенной вместе проблемой.

К концу третьего года нашей новой жизни Демид сделал мне предложение. Мы были на берегу озера, где мы кормили уток. Я ему не отказала, но и не согласилась.

Я попросила у него время подумать. И думала я целый год.

Целый год я всматривалась в его глаза, искала в них тень былой холодности, усталости, раздражения, но находила только терпение и ту самую, новую, выстраданную любовь.

И только к пятому дню рождения Ромки, когда наш «шилопоп» задул свечи на огромном пиратском торте, я смогла сказать Демиду, глядя прямо в его сияющие глаза, твердое «да».

Только тогда я поняла, что шанс у нас все же есть, и мы можем поверить в нашу новую любовь, в наше новое будущее. Что я могу отпустить наше прошлое.

Моя бывшая подруга Алиса вышла замуж несколько лет назад, но очень неудачно.

После нескольких лет замужества она попала в больницу с серьезными травмами. В том числе и с травмами головы. И, наверное, виноваты именно они в том, что она позвонила мне с больничной койки и, рыдая, попросила прощения.

Я ее простила. Искренне. Но попросила больше не звонить. Ей так и не везет ни с мужчинами, ни с подругами. В итоге она столкнулась с тотальным одиночеством, в котором она никому не нужна. Жаль ли мне ее? Нет. Это закономерный итог ее собственного выбора.