Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 9)

Она кивает, и в глазах выступают слезы:

— Мы можем отложить.

— Ничего мы не будем откладывать, — обхватываю ее лицо и серьезно заявляю, — я хочу от тебя детей. Хочу.

Она всхлипывает и утыкается мне влажным лицом в шею:

— Может быть, хотя бы сейчас Карина поговорит со мной? — печально вздыхает. — Раз новый мужчина, то она отпустила тебя и готова понять меня? И я рада, что она нашла себе мужчину, а то ведь могла остаться одна… Это было бы очень грустно.

— Может, быть вам стоит честно поговорить, — соглашаюсь я. — Думаю, Карина готова закрыть все свои обиды и жить дальше.

13

9 лет и 4 месяца назад

Я сижу на кухне, пытаюсь заставить дрожащие пальцы нарезать салат, а из гостиной доносятся приглушенные, но все более резкие голоса. Андрей пытается что-то объяснить мальчикам — спокойно, слишком спокойно, этот его вечный флегматичный тон. А в ответ — ледяные замечания Кости, ехидное поддакивание Гриши.

"Пора," — шепчет какой-то внутренний сторож, когда голоса становятся громче и уже превращаются в крики.

Я бросаю нож. Огурец катится по столу, оставляя мокрый след. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.

Дверь в гостиную приоткрыта.

Костя стоит, выпрямившись во весь свой угловатый, почти взрослый рост. Лицо перекошено презрением. Гриша примостился на краю дивана, поджав губы, но глаза — мои серо-голубые глаза — горят злым, наглым огоньком.

Андрей перед ними. Мой тихий, уравновешенный Андрей. Его лицо — багровая маска. Он в ярости.

Самое страшное — его правая рука. Она занесена. Ладонь раскрыта, пальцы напряжены до белизны в суставах. Она замерла в воздухе, нацеленная на щеку Кости. Готовится опуститься со всей силой униженного мужчины.

— Прекратите, — рявкаю я. — Что у вас опять случилось?

Рука Андрея дергается и застывает. Он резко оборачивается ко мне, глаза широкие, полные стыда и неконтролируемой ярости. Костя… Костя смеется. Коротко, цинично, глядя прямо на Андрея.

— Мамка тебя спасать прибежала! — выплевывает он. Смех обрывается, сменяясь холодной ненавистью. — Ну, давай ударь. Попробуй.

Андрей опускает руку. Весь трясется — видно, как дрожат пальцы, как ходуном ходит кадык. Он пытается вдохнуть, но получается только хриплый звук.

— Хватит! — Его голос — рычание, выдавленное сквозь стиснутые зубы. — Хватит меня выводить! Я прошу… Я требую элементарного уважения!

— Какого уважения?! — врывается Гриша. Он вскакивает с дивана, лицо красное, слезы гневные наворачиваются на глаза, но он их яростно смахивает. — Какого?! Ты приперся жить в дом, который купил наш папа! В дом, который построил наш папа! В наш дом, урод!

Слова Гриши — как удар под дых. Точнее некуда. Дом. Этот красивый, светлый дом в хорошем районе. Да, Слава его купил, когда его бюро пошло в гору. Вложил в него душу, выбирал планировку. Андрей переехал сюда пару месяцев назад. Я настояла.

Мальчики молчали. До сегодня.

— Вы хоть мать пожалейте! — кричит Андрей, указывая на мой живот. Его палец дрожит. — Сколько можно нервы ей трепать! Она беременна!

— О, как по-мужски! — Гриша фыркает, подражая брату. — Опять за мамкину юбку спрятался? Когда нечего сказать?

Воздух выжигает легкие. Паника, липкая и холодная, обволакивает меня. Мою матку будто сжали внутри меня тисками. Я делаю шаг вперед и инстинктивно кладу ладонь на округлившийся живот. Всего третий месяц, а животик уже немного выпирает.

— Ребят… Пожалуйста… — Голос мой предательски дрожит, срывается на шепот. Слезы подступают, горькие, соленые. — Успокойтесь… Пожалуйста… Я понимаю, вам тяжело… Мне тоже… Андрею тоже… Но давайте… давайте просто попробуем поговорить? Честно? Как нам психолог советовал? Без криков… Пожалуйста…

Они смотрят на меня. Костя — с ледяным презрением. Гриша — со слезами обиды и гнева. Никакого смягчения. Никакого понимания. Только стена. Ни искры желания слушать.

— Да пошли вы со своими разговорами, — Костя бросает убийственный взгляд на Андрея. — С лохами говорить себя не уважать.

— Костя, пожалуйста, не надо так, — я пытаюсь придать голосу строгость.

Он резко поворачивается и идет к прихожей, к вешалке. Шаги гулкие, полные окончательного решения. Гриша, как тень, следует за ним.

Бросаюсь за ними. Сердце колотится так, что темнеет в глазах. Я хватаю Костю за рукав куртки, которую он уже натягивает.

— Я сюда больше не вернусь, — Костя резко дергает руку. Его взгляд, полный ледяного презрения, прожигает меня насквозь. Он поправляет куртку на плечах, звякая молниями.

Передергивает плечами, открывая входную дверь. Холодный вечерний воздух врывается в прихожую. Пахнет дождем.

Гриша, не глядя на меня, выскальзывает за ним. Дверь захлопывается. Глухой, окончательный звук.

Я отшатываюсь. Спина ударяется о холодную стену прихожей. Нет сил стоять. Прижимаю мокрую от пота ладонь ко лбу. Мои мальчики… ушли. Окончательно.

Они не примут Андрея.

Шаги. Андрей встает рядом со мной Его лицо все еще красное, но ярость сменилась растерянностью. Он кладет руку мне на плечо. Хочет притянуть меня к себе и обнять, но я отстраняюсь.

Голова кружится.

— Пусть идут, — продолжает он, с каким-то странным облегчением в голосе. — Пусть поживут пока с отцом. Так… так будет правильнее. Для всех. Для них, для тебя, для нас… Тебе сейчас нельзя нервничать…

Я перевожу на него взгляд и понимаю, что и Андрей не примет моих сыновей.

— ты должна подумать о нашем ребенке, — говорит он.

— А о моих сыновьях я не должна думать? — в шоке спрашиваю я.

— Ты им не нужна, — Андрей хмурится, — они тебе это уже в который раз показывают.

14

9 лет и 3 месяца назад

Веранда. Запах мокрой поздней сирени и недавно постриженной травы смешивается со терпким ароматом чая в моей чашке.

Теплый июньский воздух обволакивает, но внутри — холодно и напряженно. Я в таком состоянии уже месяц.

Месяц мои сыновья отказываются со мной говорить и видеться.

Я сжимаю фарфор, пытаясь впитать хоть каплю тепла. Напротив — Маша. Ее лицо спокойное, умиротворенное.

— Карина, все хорошо, — ее голос мягкий. Она отодвигает прядь каштановых волос. Они… они психуют, конечно, но мы со Славой… мы дышим ровно. Терпим. Не давим, — Она делает маленький глоток чая, — Как только самые острые колючки пригладим… они будут готовы и с тобой поговорить. Возраст такой…

Вдруг мои сыновья найдут в ней то, чего недодала я? Вдруг ее тишина, ее ванильное спокойствие заменят им материнское тепло? Вдруг они ко мне остынут окончательно.

И у меня нет никаких рычагов давления на сыновей, а Маша будто читает мои мысли и говорит:

— Я не пытаюсь им заменить маму, — слабо улыбается, — маму никто не заменит.

Ее рука — теплая, мягкая — ложится поверх моей ледяной.

— Карина, слушай меня, — ее голос становится тише, но тверже. Сейчас… сейчас в твоем положении… — она чуть выделяет слово, — …важен покой. Для тебя и малыша.

— Для мальчиков, — Маша продолжает, не замечая, как я впилась в нее взглядом, — беременность матери… это всегда сложнее. Больнее. Чем когда… ну, когда у отца появляется ребенок от новой женщины. Видимо, мужская ревность к маме играет…

Она чуть смущенно опускает глаза.

Она замолкает. Румянец заливает ее щеки. Она отводит взгляд, нервно берется за чашку, подносит ее к губам, будто пытаясь спрятаться за тонким фарфором. Ее пальцы слегка дрожат. Этот жест… этот внезапный стыд…

Я вдруг понимаю, что… Маша беременна от Славы. У них получилось.

— Какой срок? — тихо спрашиваю я.

— Ты не поверишь… — она поднимает на меня взгляд. — Два месяца уже… Наши детки будут ровесниками. Разница будет совсем небольшая…

Озноб пробегает по плечам от ее улыбки.

В кармане кардигана на бедре вдруг — жужжание. Вибрация. Резкая, навязчивая. Телефон. Я машинально лезу в карман, пальцы нащупывают холодный пластик. Вытаскиваю. Экран светится: "Андрей".

Глоток воздуха. Мое спасение от Маши?