Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 6)

— Жрать охота, — заявляет он, игнорируя представление. Голос хриплый, грубый.

Мария не моргнув, отвечает легкой улыбкой, хотя вижу, как напряглись уголки ее губ.

— Отлично! Как раз стол накрыт. Пойдемте на кухню? Я приготовила курицу с картошкой, как любит… как говорил ваш папа. И пирог яблочный.

— Всех достали уже, — бормочет Гриша, но плетется за братом в сторону кухонного проема. Его взгляд скользит по новой мебели, по картинам на стенах — все здесь чужое, непривычное. Как и эта женщина.

Маша задерживается на секунду, ждет, пока мальчики скроются за дверью. Поворачивается ко мне, ее лицо близко. Чувствую тонкий, ванильный шлейф ее духов, смешанный с запахом запеченной курицы из кухни. Она шепчет, почти беззвучно:

— Слава… Карина? Она точно… не придет? Не передумала? Может, подождать еще?

Глоток воздуха кажется ледяным. Представляю ее — Карину. В нашем… в ее пустом доме. Сидит ли она сейчас на кухне, обхватив локти? Смотрит в окно на наш старый двор? В доме, где все пахнет прошлым, детьми, нами. Где теперь так тихо. Где она совсем одна. Камень вины снова давит на грудь.

— Нет, — отвечаю тихо, резко. — Не придет. Не ждать. Она… отказалась.

Маша кивает, понимающе, но в ее глазах мелькает тень облегчения. Ей и так страшно. Я притягиваю ее к себе, обнимаю за плечи, вдыхаю ваниль. Она теплая, живая. Моя.

На секунду вина из груди исчезает, но она вернется, и я опять вернусь мыслями к Маше, которую оставил.

Но быть с ней я больше не мог… Нельзя быть с женщиной из-за долга, из-за чувства вины, из-за благодарности за прошлое. С ней надо быть по любви, а иначе… женщина рядом станет отвратительной до тошноты.

И у Карины будет возможность быть с тем, кто ее будет любить, желать, жаждать…

— Они будут испытывать тебя, Маш, — шепчу в очаровательное маленькой ушко. — На прочность. На терпение. Будь готова. Это… непросто.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее лицо серьезно, решительно.

— Я готова, Слава. Я понимаю. Я…

Ее слова тонут в грохоте и звоне бьющегося стекла, доносящихся с кухни. Потом — приглушенный, но яростный вопль Кости:

— Да блин! Черт!

Обмениваюсь с Машей быстрым взглядом. Испытание началось. Раньше, чем я ожидал. Мы почти бежим на кухню.

Картина хаоса. На полу возле стола — осколки большой стеклянной формы для запекания. В луже золотисто-коричневого соуса и кусочков овощей лежит перевернутая курица. Запах специй, чеснока и горячего жира ударяет в нос, смешиваясь с резким запахом разбитого стекла. Костя стоит посреди этого месива, лицо багровое от злости. В его руке — оторванная куриная ножка. Он откусывает от нее большой кусок, с яростью жует, не глядя ни на кого. Соус капает ему на растянутую толстовку. Гриша стоит в стороне, а в его руках — противень с яблочным пирогом.

— Что… что случилось? — спрашивает Маша, голос дрожит.

— Уронил! — выкрикивает Костя, брызгая крошками мяса. Жует агрессивно, с вызовом глядя на меня. — Я нечаянно! Ну и что? Твоя курица дерьмо, слишком сухая!

Он врет, что нечаянно. Это был осознанный вызов. Я чувствую, как Маша напрягается рядом, готовая броситься убирать, извиняться. Кладу ей руку на предплечье, останавливаю.

Смотрю на Костю. Не на беспорядок. На него. На его гнев. На живое, пусть и искаженное злобой, лицо.

Мои сыновья не закрылись наглухо. Они бунтуют. Бунтуют, потому что любят, а, значит, контакт возможен. Значит, не все потеряно.

Я все равно им нужен, поэтому из них прет агрессия.

— Гриша, — говорю я спокойно, глядя на младшего, — оставь в покое пирог, и принеси, пожалуйста, веник и совок.

— К черту тебя, — рычит с набитым ртом Костя.

Но он не убегает. Он остается на кухне. Пусть смотрит на меня с ненавистью, но он все еще тут.

— Ладно меня и Машу ты лишил курицы, — хмыкаю я, — но ты и брата оставил курицы.

— Да пофиг, — фыркает Гриша, но я вижу, что ему не пофиг.

— И я ведь, как знал, — прищуриваюсь на Костю с вызовом, — купил две курицы. Сейчас тут приберемся и запечем вторую.

— Козел, — шипит мой старшенький.

— А ты эгоист, — пожимаю плечами, — о родном брате забыл.

Гриша отворачивается, поджимает губы, а Костя выдыхает через нос. Первая спесь сбита.

Жаль, что Карины нет. Именно сейчас и она могла бы выстроить свой авторитет перед сыновьями, но…

Я понимаю. Ей больно.

9

10 лет назад

Край стула впивается в заднюю часть бедер через тонкую шерсть юбки.

Рядом, за другим столом, сидит Слава. Его профиль резок, непроницаем. Тот же древесно-пряный шлейф одеколона, что и в кабинете адвоката, бьет мне в нос, смешиваясь с цветочным парфюмом судьи.

Сыновья сидят рядом со мной, но будто за километр. Костя, мой старший, четырнадцатилетний скелет в рваных джинсax и черной толстовке, уставился куда-то в пол между своими огромными кроссовками. Его поза — сплошное "поскорее бы это закончилось".

Гриша, двенадцатилетний, съежился, пальцы белеют от того, как он сжимает край стула. Его щека, еще детская, пухлая, подрагивает. Я хочу положить руку ему на колено, успокоить, но боюсь, что он отшатнется. Как последние недели после знакомства с Машей.

Меня там не было. Я отказалась от этой экзекуции, но, видимо, зря. Слава был прав: мне стоило прийти, ведь я бы тогда не гадала, как прошла встреча, какие разговоры велись и, может быть, сыновья были бы ко мне сейчас помягче.

Судья — женщина с усталым, но внимательным лицом и строгой пучком седых волос — смотрит на мальчиков поверх очков. Голос у нее ровный, профессиональный, но в нем есть металл.

— Константин, Григорий, — начинает она.

Мои мальчики вздрагивают, поднимают головы. Гриша глотает и поджимает губы.

— Суд обязан выяснить ваше мнение, — поправляет очки, — условия проживания и у матери, и у отца признаны удовлетворительными. Каждый из родителей в состоянии вас содержать, и они настаивают на совместной опеке, попеременном проживании. Но мне важно услышать вас. Возможно, вы бы предпочли постоянное проживание с кем-то из родителей. С мамой или с папой? Постарайтесь объяснить, почему.

Тишина в зале становится густой, давящей. Слышно, как скрипит ручка у секретаря. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Вот оно. Приговор. От детей.

Костя первым поднимает взгляд. Не на меня. На судью. Его лицо — маска циничного безразличия, но в уголках губ — знакомое мне с детства упрямство. Голос глухой, отрешенный:

— Совместная опека. Нормально.

— Угу, — Гриша кивает. — пусть будет так.

Гриша ерзает на стуле, его пальцы впиваются в край стула еще сильнее. Он бросает быстрый, виноватый взгляд на отца, потом в пол. Голосок тонкий, дрожащий:

— Мы… мы с папой говорили. Он сказал… что так честнее. Для всех. Чтобы и с мамой… тоже.

Мой заботливый палач. Он не просто разрушил наш мир — он теперь диктует детям, как им справедливо распределить осколки разбитой семьи между нами. Он убедил их, что нельзя забывать бедную мамочку. Опекун. Наставник.

Я сжимаю руки на коленях.

Костя фыркает, его голос то поскрипывает, то гундосит. Ломается. — Да, честно. А вообще, я как-нибудь четыре года перетерплю. Потом свалю в универ. И будет мне пофиг, — Он отводит взгляд в окно, — отмучаюсь.

Гриша мрачнеет еще больше, его нижняя губа начинает предательски дрожать. Костя резко наклоняется к брату, заслоняя его от взглядов взрослых. Шепчет что-то быстрое, жаркое, прямо в ухо. Я ловлю обрывки: "…найду… универ с колледжем… после девятого ты тоже вместе со мной свалишь…… вместе, братан… Главное — перетерпеть…"

Перетерпеть. Перетерпеть жизнь. Перетерпеть меня. Перетерпеть мое уныние. Перетерпеть новую любовь отца. Четыре года каторги — и свобода. От всего. От нас. От этого ада, который мы им устроили.

Судья внимательно смотрит на них, потом переводит взгляд на нас с Славой. Ее лицо становится строже. — Госпожа Грознова, господин Грознов, — ее голос звучит отчетливее, с ноткой упрека, направленной явно в мою сторону. — Вы обращались к семейному психологу? Все вместе? Вчетвером? Работали над тем, чтобы помочь детям пережить этот кризис? Чтобы наладить контакт?

Слава нервно проводит рукой по волосам. Его взгляд тяжелый, утомленный, скользит ко мне. В нем — ожидание, вопрос, и… что-то вроде укора.

Я поднимаю подбородок. Голос звучит чужим и пустым: — Не вижу смысла.

Слава глухо вздыхает. — Я пытался уговорить Карину. Неоднократно. Предлагал найти специалиста, пойти вместе. Получил твердый отказ, — говорит так, как будто докладывает о непослушном подчиненном.

— Долго мы еще тут будем торчать? — раздраженно цыкает Костя, вертя в руках телефон. — Утомили.

Судья смотрит прямо на меня. Ее взгляд жесткий, разочарованный. В нем нет сочувствия — только холодная констатация моей материнской несостоятельности.

— Госпожа Грознова, — говорит она отчетливо, отчеканивая каждое слово. — Разве вы не видите? Разве вы не понимаете, как им сложно? Как им сейчас нужна ваша поддержка? Ваша защита? Материнская забота? Они же дети!