Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 5)

Половина накопленного за пятнадцать лет — на моем счету. И его обязательство — в течение года выкупить у меня мою долю в небольшом, но стабильном бюро по проектированию инженерных сетей. По рыночной цене. Без споров, без затягивания.

Щедро, — холодно отмечает мысль где-то в выжженной пустыне моего сознания.

Он откупается. Чист, как слеза ангела. Оставил жену не на улице, не с пустыми карманами. Молодец, Слава.

Герой.

Финансово — я в плюсе. Солидно.

Но сердце… Сердце — комок мертвого пепла в ледяной скорлупе. Оно не бьется при виде этих цифр. Оно не бьется вовсе.

Деньги? Кому они нужны, когда потерян мой любимый муж?

Краем глаза вижу его руку. Сильная, знакомая до каждого напряженного сустава.

Он берет свою ручку — дорогую, матово-черную. Ставит подпись рядом с моей. Решительно. Уверенно. Без тени сомнения, без малейшей дрожи. Каждый росчерк — трещина в моей душе.

Вот так легко, вот так окончательно он рубит пятнадцать лет. Как будто подписывает счет за обед. Уверенность в его движениях — новый удар. Это не импульс, не срыв. Это продуманное, взвешенное, твердое решение, от которого мне нечем дышать.

Адвокаты — мой и его — вежливо забирают подписанные стопки.

— Минут десять, — говорит мой, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами. — Подошьем, заверим, принесем ваши экземпляры.

Адвокаты выходят. Дверь тихо притворяется.

Остаемся вдвоем. В этой холодной коробке с дорогим деревом стола и бездушными картинами на стенах. Боль накатывает волной, горячей и тошнотворной.

Сидеть рядом со Славой — пытка.

Каждая клеточка моего тела помнит его тепло, его запах, его смех. А теперь — только холодная стена отчуждения.

Мои пальцы впиваются в колени сквозь тонкую ткань юбки. Больно.

Он поворачивается ко мне. Не полностью, чуть развернув плечо. Его взгляд скользит по моему лицу, оценивающий, осторожный.

— Карина, — голос его тихий, ровный. Тот самый, которым он когда-то уговаривал меня не волноваться перед родами. — Я… планирую познакомить мальчиков с Машей. В эти выходные.

Я резко поворачиваю голову к окну, где за толстым стеклом копошится серый город. Хмыкаю. Коротко, сухо. Что еще можно сказать? Благословить?

Он ждет секунду. Потом продолжает, терпеливо, как ребенку объясняет:

— Я подумал… Возможно, ты захочешь присутствовать. При знакомстве. Чтобы… — взыдахет, — увидеть, как она с ними будет. Как отнесется. Чтобы у тебя не было лишних тревог потом.

Он делает паузу, будто давая мне вникнуть.

— И… твое присутствие, возможно, снимет часть их агрессии, страха, паники… но если ты против… Я пойму.

Еще пауза. Глубже и напряженнее. Его пальцы слегка постукивают по полированному дереву подлокотника кресла. Тук-тук-тук.

Этому стуку вторит пульсация в висках.

— Но, Карина, — он смотрит прямо на меня, и в его глазах — не злость, а какая-то усталая настойчивость, — тебе, возможно, не стоит сейчас отстраняться от сыновей. Впереди… опеки и их проживания. Они уже в том возрасте, когда их мнение будет решающим. Им нужно знать, что ты рядом.

Молчу. Словно язык прилип к небу. Горло сжато тисками. Что я могу сказать? Что видеть его — невыносимо? Что мысль о его Маше рядом с моими сыновьями — мой личный кошмар? Что я боюсь этого выбора, который им предстоит?

Смотрю в окно на мокрые крыши.

Он вздыхает. Тихо. И тоже замолкает. Его постукивание по подлокотнику становится чуть громче, ритмичнее. Тук… тук… тук… Отсчитывает секунды нашего общего молчания, нашего общего конца.

Дверь открывается. Адвокаты возвращаются. Улыбаются дежурно-профессиональными улыбками. Несут аккуратные папки с золотыми тиснеными буквами.

— Вот ваши экземпляры, все заверено, подшито, печати…

Я вскакиваю так резко, что кресло скрипит. Хватаю свою папку, почти вырываю ее из рук женщины. Бумага тяжелая, официальная, смертельная. — Спасибо, — выдавливаю что-то похожее на слова и устремляюсь к выходу. Ноги ватные, но я заставляю их двигаться быстро. Надо уйти. Сейчас же. Пока не рухнула здесь, на этом холодном полу.

Голос Славы останавливает меня у самой двери. Я замираю, не оборачиваясь. Спина напряжена как струна.

— Я до вечера буду ждать твой ответ. Мне надо и Машу предупредить, если ты будешь присутствовать. Ей тоже непросто.

Я медленно, через силу, поворачиваю голову. Наши взгляды встречаются через всю длину переговорной.

Его глаза, но не злые. Не торжествующие. Не холодные. В них… терпеливое ожидание. Готовность принять любой мой ответ — крик, молчание, согласие или отказ.

И глубокая, невысказанная усталость от всего этого кошмара, который он сам устроил.

Как тяжелый, неудобный груз. В этом взгляде нет любви. Но нет и ненависти.

Есть лишь обреченная решимость идти до конца по выбранному пути и… эта странная, неистребимая терпимость ко мне, к моей боли, к моему горю. Как будто он взял на себя роль палача и сиделки одновременно.

И я бы приняла и поняла его взгляд, если бы сама не любила.

— Я тебе позвоню вечером.

Резко дергаю ручку двери и выхожу в прохладный коридор. Бегу. Бегу от его терпения, от его щедрости, от его новой жизни, в которой мне нет места. Бегу, прижимая к груди папку с печатями, скрепившими мое фиаско.

8

10 лет назад

Дверь новой квартиры захлопывается за нами с глухим, слишком громким звуком. Эхо разносится по просторному, еще неуютному холлу. Воздух пахнет свежей краской, новым ковром и… чужим. Чужой жизнью. Моей новой жизнью. Я чувствую, как Костя и Гриша застыли по бокам. Напряженные, молчаливые и протестующие.

— Вот мое новое логово, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без фальшивого оптимизма. — Раздеваемся.

— Привет, — тихий голос заставляет нас поднять головы.

Маша стоит в дверях гостиной, сжимая край свитера. Улыбка натянутая, настороженная.

— Здравствуйте, Костя, Гриша.

Голос дрожит чуть слышно. Она пытается поймать мой взгляд, ищет защиты.

Молчание. Гулкое, как пустота в старом доме Карины.

Потом — взрыв. Костя резко дергает плечом, сбрасывая куртку прямо на пол. Гриша, подражая брату, швыряет свой пуховик следом. Две кучи ткани — черный протест на светлом паркете.

Затем Костя скидывает грязные кроссовки в сторону вешалки. Они падают на паркет с глухим стуком. Гриша, глядя на брата, копирует движение, только его кеды летят дальше.

— Поднимите куртки и аккуратно поставьте обувь, — голос вырывается резче, чем хотелось.

Я ловлю Костю под локоть, мягко, но не позволяя отстраниться.

Гришу — за плечо. Чувствую, как их мышцы напряглись под пальцами.

— Здесь уважают порядок. Понятно?

Костя смотрит куда-то мимо меня, в стену. Гриша бурчит что-то неразборчивое под нос.

Мария мгновенно кидается к брошенным курткам:

— Я сама…

— Маша, стой. — Мой голос останавливает ее на полпути. Она замирает, сжимая в руках Гришину куртку. — Пусть сами. Это их вещи. Их ответственность.

Костя смотрит на меня. В его темных глазах — вызов, ненависть, обида. Он резко наклоняется, хватает свои кроссовки, топает к вешалке и швыряет их в угол подставки с таким видом, будто делает мне одолжение. Гриша, вздохнув, подбирает кеды и осторожнее ставит рядом. Потом берет у Маши свою куртку и вешает на крючок вешалки.

— Кстати, я Маша, — повторяет она тише, пока мальчики возятся с обувью. — Рада вас видеть.

Костя выпрямляется, окидывает ее холодным взглядом с ног до головы.