Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 34)

А сейчас у калитки — буря. Кто-то яростно ломится ко мне, трясет железную калитку, что кажется, вот-вот сорвется с петель.

Сердце ёкает, проваливаясь куда-то в пятки. Затягиваю пояс на талии мертвым узлом и делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать остатки сна и навязчивый образ Славы из головы.

— Кто там? — рявкаю я, и голос звучит хрипло, чужим.

За калиткой буйство затихает. Слышно только частое, прерывистое дыхание. И потом — голос. Истеричный, срывающийся на визг, но я с первого же звука узнаю его.

— Открой!

Маша.

Замираю у самой калитки, прижимаю ладонь к холодному, мокрому металлу. Во рту пересыхает.

— Зачем ты пришла, Маша? — тихо спрашиваю я, почти шепотом.

По ту сторону слышу короткий, нервный смешок.

— Открой. Имей смелость посмотреть мне в глаза. Или боишься?

Хмурюсь. Пальцы скользят по влажной железу, нащупывают щеколду. Скриплющий металлический звук режет утреннюю тишину. Открываю.

И она влетает ко мне, как разъяренная фурия. Я инстинктивно отступаю на шаг назад, спотыкаюсь о край кирпичной кладки клумбы и едва удерживаю равновесие.

Маша… Боже. Она вся растрепанная. Волосы слиплись на щеках, глаза заплывшие, красные, будто она провела в слезах всю ночь. На ней мятая футболка и джинсы, надетые наспех, криво. Она вся — сгусток боли и ярости.

— Ты довольна?! — кричит она. — Добилась своего? Дождалась этого момента?!

Она делает резкое движение рукой — и что-то маленькое, блестящее, летит мне под ноги. Обручальное кольцо.

Оно со звонким, злым звоном отскакивает от брусчатки, встает на ребро и катится в сторону, теряясь в серебристой траве.

Я опускаю взгляд, не понимая. Потом поднимаю его на Машу. Растерянность сковывает меня.

— Что это значит? — тихо спрашиваю я.

Маша снова издает тот же короткий, сухой, безумный смешок.

— Перестань строить из себя дурочку! Ты все прекрасно поняла! Все ты поняла!

Я медленно качаю головой но… Нехорошее предчувствие сдавливает горло. Во рту горчит. Руки вдруг становятся ватными, слабыми.

— Мы… — Маша срывается на крик, и ее лицо искажается гримасой настоящей муки. — Разводимся! Слышишь?! Ты дождалась своего звездного часа! Можешь смеяться! Смейся!

Она хохочет. Она делает шаг ко мне, и у меня перехватывает дыхание. От ее взгляда мне холодно.

— Ты же все эти десять лет этого и ждала! Каждый день ждала услышать, что я и Слава разводимся! Что я — проиграла!

— Ты ошибаешься, — пытаюсь вставить я, и голос мой слабый, предательски дрожащий. — Я ничего такого не ждала. Я… я отпустила его.

— Заткнись! — ее крик — заставляет меня замолчать. — Сама прекрати лгать! Все вокруг меня называют лгуньей, а самая главная лгунья здесь — ты!

Она тычет пальцем мне прямо в лицо. Я вздрагиваю от этого жеста, закусываю внутреннюю сторону щеки до боли, пытаясь взять себя в руки.

— Ты лжешь! И он лжет! Вы любите! Он меня использовал, а теперь ему со мной тошно! Я же вижу! Я все вижу и чувствую!

За за оградой, с визгом шин резко тормозит машина. Дверца хлопает. И через мгновение в распахнутую калитку влетает Слава

Он мрачный и тихий. На нем та же одежда, что и вчера, только рубашка смята, волосы всклокочены. Он молча, большими шагами проходит к Маше, крепко хватает ее за локоть.

— Хватит, Маша, я тебя очень прошу, — его голос низкий, безжизненный, в нем нет ни злости, ни усталости. Пустота. — Не втягивай в это Карину.

— Конечно! Святую карину трогать нельзя! — вырывается Маша, пытаясь вырваться, но его хватка — стальная. — Я буду кричать! И знай, я не позволю тебе отобрать у меня Артура! Я не буду такой же мразью-матерью, как она! — она снова указывает на меня, ее глаза полыхают. — Она бросила своих сыновей! Играла перед всеми страдающую овцу! А я нет! Я не позволю!

Она бьется в его руках, как пойманная птица, но Слава уверенно, почти грубо притягивает ее к себе, разворачивает и начинает уводить прочь, к машине, что ждет на улице с работающим двигателем.

— Я больше так не могу! — ревет Маша, и теперь в ее крике — одна сплошная боль. — Я в этом браке перестала быть той, кем была! А я была веселой! Яркой! Я зазря столько сил отдала тебе! Твоим неблагодарным сыновьям! Твоей Кариночке! Твоим родителям! И никто меня не любил! Никто не был благодарен!

Я стою, как парализованная, не в силах пошевелиться. Потом ноги сами несут меня за ними. Я следую, как во сне.

Слава подводит Машу к машине, открывает заднюю дверцу. Маша упирается, но он — сильнее. Он усаживает ее, ревущую и отбивающуюся, на сиденье. Движения его резкие, лишенные всякой нежности. В них — только холодная, стальная необходимость прекратить этот кошмар.

Я делаю шаг.

— Слава… — тихо говорю я.

Он оборачивается. И я вижу его глаза. В них — мрачная решительность и… обреченность. Такая мужская, глубокая обреченность, которую познают лишь тогда, когда признают, что проиграли. Такой взгляд бывает на похоронах. Или когда понимаешь, что пути назад нет. Только вперед… к обрыву, к одиночеству.

Он смотрит на меня, и в этой тишине, разорванной лишь всхлипами Маши из салона.

— Это правда? — шепчу я, и губы плохо слушаются. — Вы… разводитесь?

Слава лишь медленно, тяжело кивает. Короткое, безжизненное движение головы. Подтверждение. Приговор.

Он хлопает дверцей, запирая Машу внутри. Он обходит машину, его плечи напряжены. Перед тем как исчезнуть в салоне, он на секунду останавливается и смотрит на меня через крышу машины.

— Извини за эту сцену, — говорит он тихо, отстраненно.

И это «извини» звучит как последнее прощание.

Он садится за руль. Дверца захлопывается. Машина резко срывается с места и исчезает за поворотом, оставив после себя гулкую, звенящую тишину и запах бензина.

Я стою, не в силах сдвинуться с места, впиваясь взглядом в пустую улицу. В ушах все еще звенит от ее криков, а перед глазами — его взгляд. Полный обреченности.

Сзади слышится шарканье тапочек по дорожке.

— Мам?

Оборачиваюсь. На пороге стоит Лора. Она трет сонные глаза кулачком, ее волосы растрепаны. Она зевает, прикрывая рот ладошкой, и смотрит на меня своими большими, серьезными глазами.

В ее взгляде — детская, непостижимая для меня ясность.

— Теперь вы с дядей Славой будете вместе? — тихо спрашивает она.

И от этого простого, наивного вопроса у меня внутри всё обрывается. Руки опускаются, ноги подкашиваются. Я закрываю лицо ладонями, чувствуя, как по пальцам скатываются горячие, соленые капли. Сначала одна. Потом еще. Потом — поток, который уже не остановить.

— Нет, мы не будем… — приваливаюсь к косяку.

Не будем. Мы просто себе этого не позволим.

Развод с Машей для нас с Славой ничего не меняет. Абсолютно ничего.

47

Три раза. Три чётких, оглушительных стука в дверь, от которых дрожит костяшка на среднем пальце.

Я прижимаю ладонь к холодной металлической поверхности двери, вдыхая холодный воздух подъезда. Сердце колотится где-то в горле, тяжёлое и горячее.

Я должна быть здесь.

Я знаю это. Не мозгом, а сердцем и пошли все к черту.

Слава. Он за этой дверью.

Человек, который прожил десять лет с Машей. Который принял решение — второе в своей жизни — разорвать семью.

Десять лет — это не просто срок. Это шрам на душе, привычка, тысячи общих утренних кофе, ссор, примирений, запахов в ванной, смеха за ужином. Это часть тебя, которую вырывают с мясом.

И это признание, что ошибался. Это осознание, что этих лет не вернуть и ничего не изменить.