Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 33)

Они молчат. Просто сидят со мной, греют меня. Такие родные, такие взрослые, такие сильные. Такие чужие и такие родные.

Противоречивые.

Я жалобно всхлипываю, и это предательский звук выдает меня с головой. — Какие ж вы сволочи… — шепчу я, и голос дрожит.

Слезы. Горячие, соленые, ненавистные слезы сами текут из глаз. Они катятся по щекам густыми, тяжелыми каплями, оставляя на коже мокрые, горячие дорожки, сливаются под подбородком и капают на грубую ткань пиджака, оставляя темные пятна.

— Пустите, — снова шепчу я, уже почти беззвучно, уже почти моля.

Еще несколько секунд.

— Ненавижу вас, — выдыхаю я следующее, самое страшное, что есть у меня внутри.

Но они не вздрагивают. Не отталкивают меня. Они не слышат в этом слове правды. Они слышат только боль. Ту самую, которую когда-то не услышала я.

И от этого осознания во мне что-то окончательно переламывается. Броня трескается, осыпается, и я остаюсь голой, беззащитной и бесконечно раненой перед ними. Но именно в этой уязвимости я наконец-то чувствую себя их матерью. Не на словах. По-настоящему.

Я снова всхлипываю, и это уже не жалобный звук, а предсмертный стон. — Мальчики… — голос срывается, и я уже не могу его контролировать. — Я не была вам той матерью… которой должна была быть…

Гриша тяжело вздыхает, его пальцы слегка сжимают мои. — Но тогда мы не были теми сыновьями, какими могли бы быть, — говорит он тихо, и в его голосе нет упрека, только констатация давнего, горького факта.

С другой стороны Костя кивает, его голова по-прежнему лежит на моем плече. — Никто из нас тогда не был тем, кем мог, — его слова низкие, усталые. — Но, может, мы можем быть теми, кто мы есть, хотя бы сейчас.

Я замолкаю, вслушиваясь в тишину, в их ровное дыхание, в стук собственного сердца, которое уже не бьется в бешеном ритме ненависти.

Костя медленно, преодолевая сопротивление ремней, высвобождает свою руку и обнимает меня за плечи, прижимая к себе еще крепче. Гриша делает то же самое с другой стороны. И я замираю в этом двойном объятии, в этой теплой, прочной ловушке, из которой мне уже не хочется вырываться.

Я плачу. Тихо, беззвучно, отпуская наконец все десять лет боли, вины и страха. Они не говорят больше ни слова. Они просто держат меня. Крепко. Как я когда-то не сумела удержать их.

Ведь тогда моя правда была в том, что я искренне считала, что стоит их отпустить и дать им свободу. — А кто мы? — тихо спрашиваю я, почти не надеясь на ответ. — Кто мы есть сейчас? — зажмуриваюсь и признаюсь в том, что напугало меня до криков. — Я, похоже, та, кто… любит того, ушел от меня десять лет назад.

— Дядю Славу? — шепчет в щель между дверью и косяком моя дочь, которая все это время подслушивала мою истерику. Вздыхает. — Ну, это не новость, — выглядывает из-за двери и с детской наивностью моргает, — а дядя Слава — тебя.

45

Я стою у огромного окна нашей спальни, уперев лоб в холодное стекло.

За спиной — Маша за туалетным столиком снимает макияж. В темном отражении окна я вижу ее очертания: склоненную голову, точные, отточенные движения руки с ватным диском.

Чую сладковатый запах аромат мицеллярной воды.

Я наблюдаю, как в зеркале ее глаза находят мое отражение в окне. Она слабо, натянуто улыбается.

— Слава, ты будешь долго молчать?

Ее голос тихий, но я слышу его криком. Я отстраняюсь от стекла, разворачиваюсь и медленно подхожу к ней.

Останавливаюсь позади, смотрю поверх ее головы на наше отражение в зеркале. Она кажется такой хрупкой в своем шелковом бежевом халатике. Таким беззащитным ребенком, которого хочется обнять и защитить от всего мира. Но это обманчивое впечатление. За этой хрупкостью — ярость, ренвость и даже злоба.

Я мысленно приказываю себе успокоиться. Я должен быть терпеливым. Я должен понять ее. Не набрасываться.

Моя категоричность уже всех достала.

Я видел, к чему она привела с Кариной.

Тогда в скандалах я не хотел ни в чем разбираться, ничего слушать, ничего объяснять. Ведь я думал, что если есть крики, если есть раздражение, если есть желание сбежать из дома, то любви нет.

В этот раз я… буду другим. Надо быть другим…

Молчание тянется еще минуту. Я слышу, как с улицы доносится приглушенный гул ночного города и где-то далеко сигналит машина. Вижу, как нервно вздрагивает ее плечо.

Она оглядывается на меня, крепко сжимая в пальцах грязный, почерневший от туши ватный диск. Ее костяшки белеют от усилия.

— Слава, ты меня пугаешь, — шепчет она.

Я хмурюсь. Делаю глубокий вдох, пытаясь вобрать в себя все ее напряжение, весь этот клубок нервов, и выдыхаю его вместе со своими словами. Говорю медленно, подбирая каждое слово, будто ступаю по тонкому хрупкому льду.

— Я могу понять твою ревность к Карине. Я могу понять твое раздражение, когда я общаюсь с Кариной и нашими сыновьями. Я могу понять твою нервозность на семейных праздниках…

Делаю паузу. Вижу, как в зеркале ее глаза начинают блестеть от навернувшихся слез. Она ждет подвоха. И она его дождется. Потому что дальше — правда.

— Я могу понять. По крайней мере, я стараюсь тебя понять, — я пристально смотрю в ее отражение, ловя ее взгляд. — Но я не могу понять, зачем ты сегодня решила напасть на Лору.

Маша резко, почти отбрасывая, откладывает спонжик на стеклянную столешницу. Звенит флакон с лосьоном. Она разворачивается на пуфике ко мне, складывает руки на коленях. Поднимает на меня взгляд. В ее глазах теперь не вина, а возмущение.

— Милый, я не понимаю. Тебе опять на меня наябедничали? — ее голос дрожит, но уже не от испуга, а от обиды. — Напала на Лору?

И снова это. Эта сладкая, наигранная простота. Эта маска невинной жертвы, которую все обижают и обливают грязью. От этого в горле подступает знакомая тошнота.

— Ты сегодня решила сбросить свое напряжение на ребенка? — повторяю я, не отводя взгляда. — Зачем?

Маша вздыхает, будто устала от моей несообразительности, а затем неожиданно резко вскакивает на ноги. Ее движение порывисто, угловато. Она делает ко мне шаг, и ее лицо искажается.

— Опять я плохая? — ее голос звенит возмущением. — Да что же это такое?! Я ничего Лоре не сказала! Я ее не обижала! Может, хватит, Слава, видеть во мне врага? Или ты… — она тычет пальцем мне в грудь, — ты так защищаешь эту глубоватую и наглуюдевчонку только потому, что она дочь Карины?

Воздух вырывается из моих легких свистящим звуком. Я чувствую, как по спине пробегают ледяные мурашки.

— «Наглую девчонку»? — я переспрашиваю, с трудом сдерживаясь. — Маша, Лора очень вежливая и милая девочка. Без всякой привязки к Карине или кому-то еще. Она просто милая, добрая девочка.

— Не то что наш сын, да?! — вскрикивает Маша. — Ведь нашего сына родила я! Не Карина!

Я зажмуриваюсь на секунду, чувствуя, как у меня начинает дико пульсировать левый висок. Голова раскалывается.

— Маш, я этого не говорил. У меня и в мыслях не было.

— О! — тянет она и отступает от меня на шаг, ее лицо искажается горькой, некрасивой гримасой. — Да по тебе и так все видно! Все, что касается твоей бывшей жены, априори хорошее, доброе, милое, сказочное! А все, что касается меня, — это агрессия, это ревность, это пустые обвинения и какие-то непонятные грехи, которые вся твоя семья сегодня решила на меня понавесить!

Она смеется.

— Ты что, забыл? Это меня сегодня ударили на кухне! И ударила твоя Карина! — она повышает голос до крика, и ее слова бьют по моим барабанным перепонкам. — И да, что ты сделал, когда ты увидел, когда Карина твоя ударила меня по щеке? Ты встал на мою сторону? Нет! — она снова издает этот ужасный, безумный смех. — Ты ничего не сделал!

Я делаю шаг к ней, пытаясь опустить тон, сделать его умиротворяющим, заговорить, успокоить. Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы она наконец услышала меня.

— Я хотел в этой ситуации разобраться. Я просил в библиотеке поговорить — между мной, тобой и Кариной должен был состояться разговор. Но ты отказалась. Ты опять все свела на нет.

— Да о чем мне с вами разговаривать?! — ее крик срывается на визг, и в моей голове что-то взрывается — острая, раскаленная боль пробивает череп от виска до виска. — О чем мне разговаривать?! О том, какая я плохая? Какая я злая? Как я всех вокруг обижаю и как я должна перед всеми извиниться, что однажды посмела полюбить тебя?!

Она задыхается, ее грудь сильно вздымается, а глаза горят мокрым, безумным огнем.

— Вот что я должна делать? Я должна каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду у всех просить прощения за то, что полюбила тебя! За то, что все эти десять лет старалась быть для тебя идеальной женой! За то, что все эти десять лет я любила тебя, а ты… Ты… — она срывается на настоящий, исступленный визг, полный такой ненависти и боли. — Ты не любил меня! Ты никогда меня не любил! Вот и все! Вот чего вы хотели от меня услышать, да?!

46

Шесть утра. Время, когда ночь уже сдалась, но утро еще не решился вступить в полные права. Все вокруг залито холодной, молочной серостью. Воздух влажный и колючий, пахнет травой и прелой землей. Роса на траве блестит, как рассыпанная крошка стекла.

Я торопливо иду по мокрой тропинке к калитке, запахивая на себе теплый махровый халат. Ткань мягкая и уютная, ранняя прохлада ныряет под полы и заставляет вздрогнуть.

В глазах будто песок насыпали — жжет, ноет. Всю ночь не спала. Ворочалась, а в редкие минуты дрёмы мне снился Слава. Во сне он просто держал меня за руку и молча смотрел в глаза. А позади него стояли мои мальчики. Костя и Гриша. Почему-то еще совсем малыши.