Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 31)

— Ах, оставь, просто я сегодня расчувствовалась! На солнышке перегрелась, наверное. Сейчас у меня уже хорошее настроение, и все хорошо. Не бери в голову.

Костя переглядывается с Гришей. Его взгляд становится еще более настойчивым.

— Мам, — он сжимает мою руку, заставляя посмотреть на себя, и говорит хрипло: — В тот момент я не совсем понял, что происходит. Я сейчас немного заторможенный. Катя забирает очень много сил. И моих умственных способностей, — Он вздыхает, и мне становится до боли жаль его, этого взрослого мужчину, пришедшего сюда поговорить с матерью и не знающего, как это сделать. — Но я… я понимаю, что ты хотела поговорить. Хотела услышать от меня, что я тебя люблю и что…

Я снова перебиваю его, мой голос тихий, почти ласковый, но внутри все леденеет от желания, чтобы это закончилось.

— Милый, все хорошо. Правда. — Я перевожу взгляд на Гришу, улыбаюсь еще шире, еще неестественнее. — Все хорошо, прекратите, просто у вашей мамы бывает… накатывает. Может, климакс тому виной.

Я не хочу и не буду честной. Честность — это нож, который вскроет слишком много ран. Не одну. И все их потом придется годами залечивать. А сейчас моя ложь и отстраненность — это быстрый шов, грубый и некрасивый, но он хоть как-то скрепит края, зальет раны клеем безразличия. Так жить проще. Так — не больно.

— Мам, — Костя не сдается, его пальцы слегка сжимают мое запястье. — Скажи, что с тобой сейчас творится?

Я клоню голову набок, делаю самое очаровательное, самое беззаботное выражение, какое могу, и обхватываю его лицо руками. Его щетина колется мне ладони.

— Милый, у меня все хорошо, — говорю я. — Просто начались перепады настроения. Я завтра схожу к доктору и, возможно, пропью какие-нибудь таблеточки. Возраст у меня сейчас такой. Началась гормональная перестройка.

Я поднимаюсь, и его рука наконец-то соскальзывает с меня. Он смотрит на меня с немым недовольством, с обидой, которую я предпочитаю не видеть.

— А теперь я все же заберу Лору, и мы поедем домой. Не хочу сегодня ложиться поздно спать. — Я оглядываюсь на них, на своих взрослых, чужих сыновей. — Спасибо, мальчики, за праздник. Я была рада вас увидеть.

Я уже почти вышла из гостиной, когда меня останавливает задумчивый, тихий голос Гриши:

— Ну, значит, папа зря волновался.

Я замираю у порога, не оборачиваясь. Воздух в комнате густеет, становится тягучим и сладковато-горьким.

42

Это провокация.

Гриша всегда таким был. если Костя пер всегда напролом, то наш младшенький сыночек метко стрелял провокациями.

Такими провокациями, которые вскрывали всю агрессию и всю усталость. И сейчас он, повзрослевший и поумневший, вновь кинул в меня насмешливыми словами и заставил весь мир остановиться.

И сейчас этот мир начинает идти трещинами и скоро взорвется моими криками и моим материнским отчаянием.

И он понял, что я сейчас закрылась. Поэтому напомнил про Славу.

А еще… еще в моей душе начинает бурлить злость к сыновьям. Злость, ревность и желание отходить их чем-нибудь тяжелым, будто они опять стали противными и наглыми подростками.

— Вас, что, опять отец… Опять он толкнул вас ко мне, чтобы… — у меня начинает голос дрожать от ярости. Я медленно выдыхаю, — чтобы уважить тупую и истеричную мамочку?

Я медленно оглядываюсь.

А сыновья… Мои бессовестные сыновья тоже на меня оглядываются.

— Ну, мы сами до некоторых моментов не можем своей головой додуматься, — с вызовом отвечает Гриша. — Это у нас, видимо, — он улыбается, — наследственное.

— И папа ни слова про тупую и истеричную мамочку не говорил, — Костя хмурится. — и знаешь, мам, он никогда ничего подобного не говорил.

— Зато ты много чего обо мне говорил! — рявкаю я и резко замолкаю.

Костя встает и разворачивается в мою сторону.

— Я знаю. Я был злым и агрессивным подростком, — спокойно отвечает он. — И я помню свои слова. Я бы сейчас сам себе дал бы пару таких увесистых оплеух, чтобы язык откусил.

Стоп.

Я останавливаю себя.

Я не хочу во всем этом копаться. Не хочу и не буду.

И мои встречи с сыновьями теперь будут очень редкими. И короткими. Несколько часов назад я хотела от Кости объятий, а теперь видеть не хочу, потому что они… они продолжение Славы.

Потому что они… сыновья Славы.

Потому что они нас связывают. Я… я не хочу ничего иметь общего со Славой, а мои встречи с Гришей и Костей поддерживают эту тонкую ниточку, что тянется из самых глубин наших душ.

Я оборву ее.

Даже ценой потери сыновей, которые сейчас хотят вывести меня из себя.

Опомнились. И опять по указке папочки.

Во мне с каждой секундой исчезает в груди любовь к сыновьям. С каждой секундой она утекает из сердца, и я начинаю видеть в них не моих мальчиков, бунт которых я принимала в прошлом с материнским смирением, а… предателей.

Трусливых, мерзких предателей, с которыми я больше ничего не хочу иметь общего. Пусть общаются с папочкой, а я… я больше не хочу их видеть.

Меня тошнит от них.

И… мне больше не больно. Во мне больше нет вины. Во мне больше нет желания копаться в их дышать и отыскивать там любовь ко мне.

— Мам…

— Хорошего вечера, мальчики.

Я выхожу из гостиной, останавливаюсь у лестницы и кричу с интонациями, которых во мне раньше никогда не было:

— Лора, мы едем домой! Через пять минут не спустишься, я уеду без тебя!

Это нотки, которые были всегда маме Андрея.

Нотки жестокости, женской властности и нелюбви.

Я иду к входной двери и понимаю, что я действительно уеду без Лоры. И понимаю, что мне теперь совершенно наплевать, что Катя будет кричать и плакать, если не получит сказку.

Потому что… моя любовь всегда шла из открытости, уязвимости, слабости и терпения, а я приняла решение, что достаточно.

Хватит.

— Мам, какого черта? — Костя выходит ко мне. — Куда ты так торопишься? Что такого, если Лора сейчас расскажет сказку Ане?

— Милый, уже поздно, — я с улыбкой к нему оглядываюсь. — У Лоры режим. У меня режим, — Я делаю маленькую, раздражающе снисходительную паузу, ловя его растерянный взгляд. — И знаешь, не надо потакать детским капризам. А ты так много потакаешь своей дочери, что… потом это аукнется. Поверь моему горькому опыту.

Я вижу, как его лицо меняется. Сначала недоумение, потом — медленное, тяжелое понимание, и наконец — вспышка чистой, неподдельной ярости. Та самая, косая, которая была у него в подростковом возрасте. Та, от которой дрожали стены, но он уже не мальчик и с выдохом он отпускает вспышку злости.

— Какая собака тебя укусила? — Костя вскидывает бровь.

— Может тут мимо пробегала мама Андрея, — Гриша встает рядом с братом. — Мне на секунду показалось, что это она кричит Лоре угрозы оставить ее тут.

Слова бьют точно в цель, но я даже не вздрагиваю. Внутри — та же ледяная пустота. Я лишь поднимаю бровь, изображая легкую скуку и немного презрительность.

— Ну, конечно, — смеюсь, — когда нечего сказать, то можно опять вспомнить несчастного Андрея, от которого вы все-таки добились, чтобы мы разошлись.

А вот в ход пошли и обвинения.

Да, так намного легче жить. И ничего в груди не болит, не ноет.

И вместе с этим приходит ответ, почему мои сыновья в прошлом так повели себя со мной.

Им было больно. Так больно и страшно, что их могла спасти тогда только ненависть, агрессия и обвинения в мою сторону.

Теперь я пойду по их пути. Теперь я откажусь от них, потому что быть рядом невыносимо. Видеть в них мое и Славы прошлое невыносимо.

— Лора! — рявкаю я с новой вспышкой раздражения. — Я повторять не буду! Три минуты тебе и я уезжаю!

На меня смотрят сыновья с растерянностью и недоумением.