Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 30)

Мои мысли в голове таковы: сегодня я буду плохой матерью. Сегодня вечером я сяду с ней и скажу твердо, серьезно, без сюсюканья, что в эту пятницу мы никого не ждем. Что никаких посиделок не будет. И что дружбе с Артуром пришел конец. Больше никаких встреч. Никаких секретных перешептываний по телефону по вечерам. Все. Точка.

Хватит.

Я запрещаю ей дружить с Артуром.

Я настроена решительно. Я знаю, что для дочери я на какое-то время стану злом, монстром, крушащим ее маленький мир. Но иначе — никак. Иначе эти ниточки, эти взгляды, эти случайные встречи никогда не оборвутся. А я должна их оборвать. Ради собственного выживания. Ради того, чтобы та трещина, что образовалась сегодня от взгляда Славы, не превратилась в пропасть, в которой весь мой мир рухнет однажды.

Будто почувствовав мои тяжелые мысли, Лора оборачивается и смотрит на меня. Ее брови сдвигаются в легкой, недоуменной гримасе. Уловила напряжение. Всегда улавливает.

В этот момент дверца машины со стороны водителя захлопывается. Слава садится за руль. Он не смотрит в мою сторону. Не ищет моего взгляда. Его профиль каменный, отстраненный. Он завел двигатель, и стекло со стороны водителя плавно поползло вниз. Весь остаток праздника он был именно таким — собранным, равнодушным, правильным. Таким, как на всех наших встречах все эти годы. Без лишних взглядов, без случайных улыбок, без тени той тоски, что мелькнула сегодня в его глазах.

Родного Славы опять нет. Остался только чужой муж. И мне нужно к этому привыкнуть. Снова привыкнуть и принять.

Мимо меня, весело топая по ступенькам, проносится маленькая Катюша. Она смеется, запрыгивает на последнюю ступеньку и кидается обнимать сначала Лору, потом Артура.

— Пока-пока! Приезжайте еще! — щебечет она, и ее смех смешивается со смехом детей. — Будем еще прыгать на батуте и есть конфеты.

Их идиллия, их беззаботность режут по живому. Я не могу больше это видеть. Решение созрело, затвердело, как сталь.

Я делаю шаг вниз, сходя на одну ступеньку. Голос звучит громче, чем я планировала, и в нем слышны нотки раздражения, которые я сама от себя не ждала.

— Лора, пора прощаться. Нечего задерживать людей, им уже давно пора домой. Мы тоже сейчас поедем.

Лора замирает с широко открытыми глазами. Она снова смотрит на меня с тем же немым вопросом, что и в библиотеке. «Мама, что происходит?» Я чувствую, как закусываю внутреннюю сторону щеки до вкуса крови. Соленого, металлического.

И тут, словно по моему сигналу, вступает Маша. Она легко подходит к Артуру, берет его за руку и мягко, но настойчиво отводит к машине.

— Да, милый, нам и правда пора. Мы уже засиделись, — говорит она сладким, тихим голосом, бросая на меня быстрый, колючий взгляд из-за плеча. — Папа уже заждался.

Лора и Артур обмениваются взглядами — растерянными, недоуменными, преданными. От этого взгляда у меня в груди щемит так больно, что я едва сдерживаю стон.

Но я сожму зубы и выдержу. Пусть я буду плохой матерью. Пусть буду монстром. Но это необходимо. Пора менять жизнь. Рвать все связи с этим семейством на корню. Ради моего же спокойствия. Ради того, чтобы больше никогда не чувствовать этой душевной боли.

Я выдержу ее слезы. Выдержу ее обиды. Я справлюсь.

Но… я знаю, она не простит мне такой жестокости. Даже через года. Я знаю, на что иду.

Маша усаживает Артура на заднее сиденье, сама садится на пассажирское место и захлопывает дверь. Через открытое окно она машет рукой, и ее улыбка кажется вырезанной из бумаги.

— Всем пока! — ее голос звучит неестественно бодро.

Машина медленно трогается с места. Я стою и смотрю, как она отъезжает, увозя частичку сердца моего ребенка. В горле стоит ком.

И вдруг сзади мягко касаются моей руки. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Это Костя. Его лицо серьезное, взгляд взрослый и понимающий. Он берет меня под руку, его прикосновение неожиданно теплое и твердое.

— Мам, — говорит он тихо, чтобы не слышала Лора, которая все еще смотрит вслед удаляющейся машине. — Можно тебя на минутку?

— Милый, нам тоже пора, — я вытягиваю руку из его захвата.

Во мне нет желания сейчас быть наедине с сыном.

Я устала.

Я принимаю правила игры, в которой я больше не позволяю чувствам взять над собой верх.

— А куда ты торопишься, бабуль?! — возмущенно охает Катюша и тянет Лору за собой. Она не проговаривает букву “р”. — У нас с Лорочкой тоже дела. Она мне обещала сказку.

— Я же тебе уже рассказала сказку…

— Та мне не понравилась.

— Но ты сказала, что понравилась, — возражает Лора.

— Я передумала! — взвизгивает Катя и смотрит на меня с угрозой. — Я буду очень плакать. Всю ночь плакать! Потом все утро! Всю жизнь буду кричать и плакать!

41

— Катюша, милая, нам правда пора, — голос мой звучит неестественно ровно, будто я скандирую какую-то скучную речь. — Лоре скоро спать, да и тебе тоже пора готовиться ко сну. Тебя надо еще искупать.

Катя замирает на секунду, ее большое, совсем не детское возмущение набухает в наступившей тишине. Она смотрит на меня, и ее синие глаза становятся узкими щелочками.

А после она медленно разворачивается к Лоре.

Все, истерике быть.

— НЕТ! — ее визг пронзает тишину и бьет по барабанным перепонкам. Она топает ножкой по каменной дорожке, и весь ее маленький корпус содрогается от ярости. — НЕ ПОЕДЕШЬ! НЕ-Е-Е-ЕТ! Я ХОЧУ СКАЗКУ!

Она широко раскрывает рот, из которого несется оглушительный, бесконечный вопль. Ее кулачки сжаты так сильно, что костяшки белеют.

Лора устало смотрит то на нее, то на меня, потом зажмуривается и прижимает ладони к ушам. Ее лицо выражает вселенское терпение, смешанное со взрослой усталостью. Потом она вздыхает, опускает руки и рявкает, перекрывая визг:

— ЛАДНО! Замолчи уже! Расскажу тебе еще одну! Последнюю!

Визг обрывается мгновенно. Катя шмыгает носом, подбирая сбежавшие сопельки, и смотрит на Лору с вызовом. Потом протягивает руку — жест властный, не терпящий отказа. Лора берет ее, и они, не оглядываясь, идут в дом, поднимаются по ступенькам мимо меня. Их затылки — один светлый, с двумя аккуратными косичками, другой — темный, с непослушными кудряшками — очаровательные и трогательные.

— Мам, я постараюсь быстро, — шепчет Лора, проходя мимо.

— Я решу, быстро или нет, — сердито ворчит Катя.

Они скрываются в глубине дома, и я остаюсь одна на крыльце с гложущим ощущением, что меня только что крупно подставили. И теперь мне не отвертеться от сына.

— Пойдем, мам, — говорит Костя, и его рука ложится мне на плечо.

Его прикосновение — тяжелое, теплое и непрошенное.

Все мое тело мгновенно сжимается в пружину, каждый мускул напрягается до боли, суставы ноют от этого внезапного, нежеланного контакта.

Мне хочется резко дернуться, отшвырнуть его руку, отпрянуть в сторону, закричать: «Не трогай меня!»

Эта родная близость сына причиняет почти физическую боль, она — вторжение на мою личную, едва огороженную территорию, на которую я решила никого не пускать.

Я тяжело вздыхаю, глотая ком отчаяния и ярости, и смиряюсь. Ладно. Минут двадцать. Двадцать минут я смогу стерпеть. Я киваю, и он, не убирая руки, ведет меня обратно в дом.

В гостиной пахнет вишневым пирогом, сладкой апельсиновой газировкой и шашлыком.

Гриша убирает со стола, сгребая в большую миску остатки еды. Заметив нас, он отставляет тарелку в сторону и слабо улыбается. В его глазах я читаю то же настороженное ожидание, что и у Кости.

— Я тут решил немножко прибрать, — говорит он, — а чего Катька орала? Опять что-то не поделила?

Я пользуюсь моментом, высвобождаюсь из-под руки Кости, отступаю на шаг и опускаюсь на диван. Подушки подо мной пружинят. Я беру инициативу в свои руки, пока они не начали свой допрос. Поднимаю на них взгляд, стараясь, чтобы он был ровным, почти безразличным.

— Костя, ты о чем хотел поговорить? Что-то случилось?

Костя садится рядом так близко, что наши с ним плечи касаются. От этого соприкосновения по спине пробегают мурашки. Я

с трудом сдерживаю порыв отодвинуться. Он заглядывает мне в глаза, и я вижу в его зрачках то самое «нехорошее беспокойство», которое скребется когтями по моей душе. Он пытается быть хорошим сыном. Внимательным и неравнодушным.

— Мам, — начинает он и накрывает мою лежащую на коленях руку своей ладонью. Его рука шершавая, теплая, большая. С другой стороны ко мне на диван опускается Гриша, завершая окружение. — Мам, я тебя очень люблю.

Я слабо улыбаюсь, и мои губы — холодные, неживые.

— Я тебя тоже люблю, милый, — говорю я, и сама слышу, как мой голос звучит плоско, безлико, как заученная фраза из плохой пьесы.

Костя хмурится. Он слышит эту фальшь.

— Ты сегодня плакала во дворе, — говорит он, подбирая слова, — и сказала… что ты была плохой матерью.

Я торопливо перебиваю его, издаю легкий, лживый смешок и похлопываю его по колену.