Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 3)

Тепло фарфора согревает пальцы, но не душу. Там, внутри, продолжает выть ледяной ветер, принесенный из парк

Слава доливает мне вторую порцию горьковато-мятного чая, и я послушно делаю глоток. Жидкость обжигает язык, но действительно немного отпускает спазм в груди.

Я встаю и иду в гостиную. Все важные разговоры мы ведем там. Сажусь в кресло, а Слава идет к сыновьям.

Слава поднимается по лестнице, его шаги гулкие, тяжелые.

Я прижимаю теплую, почти пустую чашку к груди.

Шаги Славы — шаги палача, идущего за следующими жертвами. Моими мальчиками. Моими сыновьями. Он их не пожалеет, ведь так лучше.

Ведь так правильно.

Ведь так он решил.

— Костя, Гриша, спуститесь в гостиную, пожалуйста. Есть серьезный разговор, — его голос доносится сверху, приглушенный, но властный.

В ответ я слышу недовольное мычание, а потом звонкий, еще не до конца сломавшийся голос Гриши.

— Пап, да достали эти серьезные разговоры! Что опять? У нас в школе все нормально! Нечего нам мозги колупать!

"Да идите вы…" — бурчит Костя, глуше, словно сквозь зубы.

Его слова сливаются со звуком удара кулаком обо что-то мягкое — вероятно, подушку.

Опять психует. Наверное, хотел поиграть в приставку, а тут отец со своими серьезными разговорами.

Я вслушиваюсь в каждый звук. В скрип кровати под вставшим телом, в шаркающие шаги по ковру, в подростковое недовольное ворчание, как мы надоели.

Чай действительно немного притупил остроту паники, но оставил взамен ледяную, тяжелую пустоту в груди.

Сыновья не хотят. Они сопротивляются. Они еще не знают, что этот разговор — не про оценки и поведение. Он про то, что их мира, такого привычного и устойчивого, больше не существует.

Парни продолжают пререкаться. Их голоса сливаются в раздраженный гул, и я слышу, как терпение Славы лопается.

— Я сказал, спуститься вниз! Немедленно! И прекратить ерничать! — рявкает он так, что я вздрагиваю здесь, на первом этаже.

Через минуту он возвращается ко мне в гостиную. Нервно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке, будто она его душит.

Потом проводит ладонью по шее, будто на шее все еще осталась невидимая удавка. Подходит к окну, резко дергает штору, хотя света и так мало.

Проводит рукой по волосам, взъерошивая их, а после приглаживает их.

Нервничает и не знает, чего ждать от сыновей.

— Тебе бы тоже выпить чая, — усмехаюсь я.

Наши взгляды вновь пересекаются, и он немного щурится:

— Я справлюсь без него, Карина.

Затем садится в кресло рядом со мной, поправляя манжеты рубашки, которую я ему стирала. Руками, Ведь машинная стирка не убрала бы желтые разводы от пота на воротнике.

Слава не может спокойно сидеть в кресле. Встает и возвращается к окну, у которого замирает, спрятав руки в карманы брюк.

Раздаются тяжелые, недовольные шаги на втором этаже, а после — по лестнице. Сыновья спускаются нехотя, волоча ноги.

Вваливаются в гостиную.

Первым идет Костя, мой старший, мой почти мужчина. Четырнадцать лет. Высокий, худой, угловатый. В его темных, как у отца, глазах застыла вечная подростковая скука и раздражение. Волосы взлохмачены, на нем растянутая толстовка с черепом и рваные джинсы. За ним плетется Гриша.

В свои двенадцать он еще сохранил детскую припухлость щек, но изо всех сил пытается копировать старшего брата: та же наглая походка, та же насупленность. Он в яркой футболке с мультяшным монстром, которая кажется сейчас кощунственно веселой. Глаза — мои, серо-голубые — сейчас широко раскрыты, но не от удивления, а от наглого вызова.

Они не садятся, а именно падают на диван, с шумом проваливаясь в мягкие подушки.

— Ты толкнул! — тут же шипит Гриша на брата. — Двинься!

— Сам подвинься! — огрызается Костя и пихает его плечом.

— Заткнись!

— Сам заткнись!

— Тихо! — обрывает их Слава, оглядываясь на сыновей.

Мальчики закатывают глаза почти синхронно, демонстрируя полное пренебрежение к нашей взрослой суете.

Слава тяжело выдыхает. Смотрит куда-то сквозь них, сквозь меня, сквозь стены этого дома. — Мы с мамой разводимся, — отрезает Слава.

Тишина. Она не просто наступает — она обрушивается на нас, густая, вязкая, оглушающая. Я перестаю дышать. Я вижу, как замерли мальчики. Даже их напускная наглость испарилась, оставив на лицах растерянность. Проходит, наверное, целая минута, прежде чем Костя отстраненно хмыкает. Кривая, циничная ухмылка трогает его губы. — А я уж думал, когда. Ждал этого.

Гриша, наоборот, вскакивает с дивана, будто его ударило током. Его глаза мечутся между отцом и мной, в них плещется непонимание и страх. Он открывает рот, закрывает, а потом растерянно садится обратно к брату и рявкает в пустоту: — Какого черта?!

Костя цыкает на него и с видом старшего, все понимающего гуру, хлопает по плечу. — Забей, братан. А после этого он встает, потягивается и небрежно шагает к дверям гостиной. — Пошли порубимся в приставку.

— Костя, вернись, — слова вырываются из моего горла сухим шепотом. Мой голос меня не слушается. — Разговор еще не окончен. Он останавливается в дверном проеме. Медленно разворачивается. Его лицо — непроницаемая маска. Он смотрит на Славу, потом на меня. И поднимает руку, показывая нам обоим средний палец. — Да пошли вы к черту, — бросает он холодно и исчезает в коридоре.

— Я в любом случае нашел хорошего детского психолога, — говорит Слава и вновь смотрит в окно, — без него, видимо, не обойдемся.

5

10 лет назад

Хлопает входная дверь.

— Карина! Слава! Где вы?! — Голос моей матери, пронзительный и властный, режет воздух. Следом — басовитый, натужный кашель отца. — Вы что удумали?!

Отстраненно думаю о том, что стоит поменять замки и дубликаты ключей больше никому из родни не отдавать, а то привыкли наши родители прибегать без приглашения.

Наверное, сыновья им написали. Кто же еще.

Вторя им, другой дуэт — взволнованный шепот свекрови и гулкий басок свекра. Они приехали. Все четверо. Как тяжелая кавалерия, ворвавшаяся в осажденную крепость.

До того, как я успеваю ополоснуть стакан, они заполняют кухню. Воздух мгновенно пропитывается смесью маминых резких духов «Воздушная весна», отцовского табака и влажного запаха уличной сырости с их пальто. Лица у всех раскрасневшиеся, глаза сверкают возмущением и решимостью.

— Кариша! — Мама бросается ко мне, хватает за плечи. Ее холодные пальцы, в впиваются в меня. — Вы, что, тут все с ума посходили?

— Мам, пап… — пытаюсь я вырваться, но отец уже берет меня под другую руку.

— Спокойно, доча, спокойно, милая, — он пытается звучать умиротворяюще, но его хватка стальная. — Сейчас мы разберемся. Никуда он не денется… Семья — это святое, — затем повышает голос. — Никаких разводов!

И тащат меня в гостиную. Я спотыкаюсь о порог, но их руки меня не отпускают.

— Зачем вы приехали?

— Спасать вашу семью! — безапелляционно заявляет мама. Ее глаза, подведенные темным карандашом, сверкают фанатичной решимостью. — Не зря у меня сегодня сердце болело.

— Славочка! Сыночек! — Голос свекрови, Марины Петровны, звенит снизу вверх по лестнице. — Мы тут! Спускайся! Срочно!

Топот тяжелых шагов свекра, Николая Ивановича, уже грохочет по ступеням на второй этаж.

Без разрешения хозяев, без спроса. Они идут прямо к моему мужу. В нашу спальню, где он неторопливо и основательно собирает вещи. После разговора с мальчишками прошло уже три часа.

— Мама, отпусти! — шиплю я, наконец выдергивая руку. — У него другая, ясно?

— А, фигня! — Мама отмахивается, как от назойливой мухи. Ее лицо близко, я вижу каждую морщинку у губ, накрашенных ярко-алой помадой. Запах помады, духов и чего-то кислого от ее дыхания смешивается в тошнотворный коктейль. — Ерунда! Мужчина! Пройдет! Главное — семью сохранить! Сейчас мы ему мозги вправим! Это просто кризис у вас!

Я теряюсь от ее слов, чувствуя себя дурочкой, которая ничего не понимает в этой жизни. У мужа есть любовница? Фигня какая!