Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 26)

Он знает. Черт возьми, он знает, почему я это затеяла. Но его лицо ничего не выдает.

Ни злости, ни торжества. Ничего. Эта непроницаемость пугает больше любой истерики. Я чувствую, как дрожат колени под столом.

Злорадство испарилось, оставив лишь липкий страх и осознание полного, оглушительного провала.

— Тебя напрягает, что папа сейчас с мамой? — Гриша ковыряется в зубах зубочисткой.

Моя свекровь быстро зыркает на меня, а свекр растерянно переглядывается с отцом Карины, который методично жует вишневый пирог.

— И чем же они там могут быть заняты? — Гриша ковыряет зубочисткой в зубах с другой стороны.

— Они там цАлуются! — воинствующе рявкает Катя и бьет волшебной палочкой по столу.

Бам! Пустая тарелка Людмилы Александровны подпрыгивает, звенит.

Жаркая волна ярости и паники накатывает, сжимая горло. Я чувствую, как губы мои дрожат, и резко прикусываю нижнюю, до боли. Кровь, солоноватый привкус железа на языке.

— Катюш, — Людмила Александровна делает попытку приструнить правнучку, но голос у нее дрожит. Она потрясена, растеряна. — Тише, — поправляет корону на голове.

— А что? — Катя надувает щеки, обиженная. — Они же раньше цАловались! На картинках. Сильно так цАловались.

— Но теперь я и дедуля целуемся, — напоминаю я.

— Фу, — заявляет Катя и тычет в меня волшебной палочкой. — Больше не цАлуйтесь!

35

Солнечный луч пробивается через щель между полотнами штор, режет полумрак библиотеки и ложится золотой полосой на меня.

Я замираю, комок колючей оберточной бумаги впивается в ладонь.

Слава медленно проходит мимо меня, его шаги бесшумно тонут в густом ворсе красного ковра.

Каждый его шаг отдается странным эхом где-то у меня под ребрами.

Он опускается в глубокое кресло у окна.

Откидывается на спинку, запрокидывает голову. Веки смыкаются. Горло обнажено, кадык резко выпирает под напряженной кожей.

Солнце ловит его профиль — резкую линию скулы, упрямый подбородок, тень от длинных ресниц на щеке. Я скольжу взглядом по этим знакомым-незнакомым чертам.

И вдруг — это странно, необъяснимо — в груди, чуть левее сердца, возникает тяжесть.

Не моя. Его. Глубокая, каменная усталость. Будто на миг пространство между нами сжалось, и я ощутила изнанку его души, эту вымотанную пустоту.

Библиотека затихает. Шорох бумаги под моими пальцами, собственное дыхание — все стихает.

Я просто смотрю. На эту линию челюсти, на тень под глазом, на легкую дрожь века. Его утомление завораживает. Оно настоящее. Голое. Как тогда, в суде, когда он защищал меня снисходительной ложью.

Только сейчас — без лжи. Просто устал. И в этой тишине, под солнцем, режущим его силуэт, я на секунду… отключаюсь. От своей боли, от вины, от Маши. Просто любуюсь. Бывшим мужем. Отцом моих детей. Уставшим мужчиной. Моментом в потоке безжалостного времени.

— Я… — Голос вырывается хрипло. Я кашляю, прогоняя ком в горле. — Я не смогу помочь тебе разобраться. Ни в чем. Сама… сама в таком состоянии, что ничего не понимаю. Запуталась. Дико.

Он не открывает глаз. Только губы чуть шевельнутся.

— Виноват в этом разговор на кухне с Машей, верно? — Тихий голос, без эмоций, как констатация факта. Он медленно поворачивает ко мне лицо. Веки приподнимаются. Темные глаза, запавшие от усталости, смотрят на меня мягко. — Что тебе сказала Маша, Карина?

Я щурюсь, будто солнце бьет прямо в зрачки.

— Ты ставишь меня в очень неудобное положение, — говорю я, и голос звучит жестче, чем хотелось. — Когда я должна… наябедничать на твою жену, — я выделяю слово “жена”, чтобы Маша была между нами хотя бы в словах, — Это гадко.

Он не моргает. Смотрит. В его взгляде — не вызов, а какое-то тяжелое ожидание.

— Я как муж, — он четко выделяет слово, — Как муж, я должен понять, что происходит с моей женой? Какие мысли в ее голове бродят? Что вообще… с ней? — Он делает паузу, его грудь едва заметно вздымается под тонкой тканью рубашки. — И что с тобой?

В груди что-то сжимается. Гнев? Нет. Что-то другое. Резкое, горькое.

— Ладно, — выдыхаю я с вызовом, вскидываю подбородок. Прячу дрожь в плечах, выпрямляюсь. Сжимаю мятую серебристую бумагу так, что острый уголок вновь впивается в ладонь. — Маша сказала мне правду. Вот что.

Слава тоже щурится. Его взгляд становится острее, тоже с вызовом.

— Какую правду?

Горькая усмешка вырывается сама собой. Звучит противно.

— Что я плохая мать.

Слова повисают в воздухе, тяжелые и злые.

Запах пыли книг, сладковатой вишни и его древесно-пряного одеколона смешиваются в странный, тревожный коктейль.

И вдруг — озарение. Яркое, как вспышка. Именно ему. Только ему я могу это сказать.

Озвучить этот черный страх, эту грызущую вину. Перед ним я не боюсь быть слабой. Не боюсь быть неправильной, испуганной, плохой матерью. Он не станет меня жалеть с фальшивым «да что ты, все хорошо».

Он не станет добивать злорадным «а я тебе говорил».

Он скажет правду. У него хватит сказать правду, даже самую, горькую и беспощадную, и я смогу принять ее только от него.

От человека, который знает меня тогда и видит сейчас.

Знает наших сыновей. Знает цену моим ошибкам и его ошибкам. Знает цену каждому дню наших жизней после развода.

Может быть, эти десять лет врозь стерли что-то ненужное, оставив только эту возможность — быть перед ним нагой в своей неудаче и женском страхе.

Да, с сыновьями я не смогу поговорить, а перед их отцом…исповедуюсь, потому что знаю, что сейчас он не оттолкнет, не посмеется…

Потому что он сейчас сам тоже почему-то решил открыться.

Я чувствую, что между нами сейчас вибрирует та связь, которая позволит поговорить, и нам надо поговорить.

И для этого лично мне потребовался брак с другим мужчиной, третий ребенок и десять лет.

Я выдыхаю. Длинно. Словно выпускаю воздух из лопнувшего шарика. Голос звучит тихо, почти беззвучно, но каждое слово — как ножевой удар по кровоточащей душе:

— Я плохая мать, Слава. Я бросила детей. И не боролась. Просто переждала бурю. Я здесь лишняя. Я хочу уйти, и… так ведь будет правильно, если я уйду?

36

Слава сидит с закрытыми глазами, и его слова раздаются тихо, но в то же время очень громко.

— Я никогда не считал тебя плохой матерью, Карина.

Сердце пропускает удар от его признания. Он сейчас говорит честно.

Солнце, пробивающееся сквозь тюль, подсвечивает его, будто святого с какой-то картины средних веков — измученного, но непоколебимого.

Я встряхиваю волосами, чтобы прогнать этот мираж, этот обманчивый образ спокойствия. Слава поворачивает ко мне лицо и смотрит из-под полуопущенных век. В его взгляде нет ни осуждения, ни лжи, только усталая, выстраданная правда.

— И нет, ты не лишняя, — отвечает он серьёзно и спокойно. — Ты мать. Ты бабушка. Ты должна быть тут. Да, у нас всё не так… просто… как могло бы быть. Но. Ты не должна никуда уходить, исчезать. Что за глупости?

Голос его глухой, и от него волоски на руках приподнимаются.

Я чувствую, как в горле сжимается новый комок, горький и соленый.

— Но я все же бросила наших сыновей, — выдыхаю я, и слова обжигают губы. — Скинула их на тебя.

Слава медленно поднимается из кресла. Скрип кожи, тихий вздох. Он подходит и опускается на ковер рядом со мной.