Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 27)

Пахнет от него теплой шерстью, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо родным — пряный уютный запах.

Лезет в карман пиджака, шуршит подкладкой. Достает смятые карамельки в розовых обертках. Протягивает одну мне.

Я понимаю, что это привет от моей дочки Лоры.

Я несмело беру карамельку. Наши пальцы почти не касаются. Разворачиваем почти синхронно, шуршат фантики. Закидываем карамельки в рот. Вкус детства — сладкий, с кислинкой.

Слава смотрит в сторону окна, жует, его челюсть напряженно двигается.

— Никто сыновей не бросал, Карина. Ты поступила на тот момент правильно.

Я замираю, перестаю дышать. Сахар тает на языке.

— Ты дала мальчикам свободу действия. Не нагнетала в них чувство вины перед тобой. Не истерила, не бегала и не требовала у них быть рядом с ней вопреки их воле и капризам. На тот момент они должны были остаться со мной. Потому что я был им нужен.

— А почему я не была нужна? — спрашиваю я, и голос мой — тонкий, надтреснутый шепот, полный старой, невысказанной боли.

Он поворачивается ко мне. Серьезно смотрит. Вздыхает, и в этом вздохе — тяжесть всех прошедших лет.

— Возраст такой. Характер такой.

Он замолкает, будто подбирая слова, которые не ранят. Но они всё равно будут ранить. Правда всегда ранит.

— И скажи мне, — его голос становится тише, но тверже, — неужели ты думаешь, что если бы ты подняла активную деятельность по возвращению сыновей под своё крылышко, то всё сложилось бы куда лучше, чем сейчас? Неужели ты думаешь, что твои попытки напомнить им, что ты их мать и что у них есть перед тобой ответственность, помогла бы им стать теми, кто они сейчас есть? Или, может, они совсем уж пошли вразнос, почуяв в тебе слабость? А в тебе не было слабости.

От этих слов внутри всё обрывается. Воздух перестает поступать в легкие. Я всхлипываю, по щеке катится предательская слеза — горячая, соленая. Я резко смахиваю ее тыльной стороной ладони.

— Я ничего не понимаю… — шепчу я, и это признание вырывается из самой глубины души, из того темного угла, где годами копилась неуверенность и страх.

И тогда Слава касается линии моей челюсти. Его пальцы теплые, шершавые. Он мягко, но настойчиво поворачивает мое лицо к себе. Заставляет встретиться взглядом.

— Мальчики знали, — говорит он тихо, проникновенно, вглядываясь в меня, будто хочет вложить эти слова прямо в душу. — Они знали, что в любой момент могут вернуться к тебе. И что ты их ждёшь. И днём, и ночью. Зимой и летом, весной и осенью. Злыми, весёлыми, здоровыми, больными… любыми. Ты их ждала. Ты бы их приняла. И у них была эта вера.

Он делает паузу. Долгую, тягучую. И в этой паузе я слышу нечто новое, страшное и неожиданное.

Не мою вину. Его вину. Отцовскую вину. Глухую, запрятанную так глубоко, что, кажется, он и сам боится до нее дотронуться.

Слава вздыхает и слабо, будто через боль, улыбается. Улыбка получается кривой, несчастной.

— Они были уверены в тебе… но не были уверены во мне. Поэтому они выбрали меня.

Я замираю, не веря своим ушам. Карамелька будто застревает где-то в горле.

— Они не были уверены в моей любви. Не были уверены в том, что я буду их ждать. Любыми. И днём, и ночью. Поэтому они должны были быть со мной. Вот и всё, Карина. Они знали, что твоя любовь незыблема, вопреки всему. А в моей любви… они сомневались. И поэтому приняли решение быть рядом со мной. Каждый день. Каждую ночь. А иначе… они боялись, что я мог их забыть. Мог от них отстраниться.

Он хмурится, проводит ладонью по моей щеке, по шее — жест неожиданно нежный и усталый. Его прикосновение обжигает кожу, оставляя за собой след из мурашек.

— С тобой они не были из-за любви… а со мной они были из-за страха. И ничего тебе не надо было им доказывать. А мне… мне надо было каждый день доказывать. Что я все ещё их отец. Что я их все ещё люблю. Что я буду рядом всегда. И, возможно, — он делает еще одну паузу, и в его глазах мелькает слабая надежда, — я очень сильно надеюсь, что этот страх их наконец-таки отпустил хотя бы сейчас.

Воздух в библиотеке густеет, наполняясь горечью признаний и сладковатым запахом клубничной карамели. Я смотрю на него, на этого мужчину, отца моих детей, и не знаю, что чувствую.

Облегчение? Нет. Скорее, странную, щемящую пустоту, будто из старой раны наконец-то вытащили занозу, но боль осталась.

И в этот момент — резкий, металлический щелчок. Кто-торонко дергает ручку двери библиотеки. Снова. Настойчивее. А потом — раздражённый, отрывистый стук костяшками по дереву.

И голос. Голос Маши, пронзительный и сладкий, как лезвие, обмазанное мёдом:

— Милый, ты тут? Все уже ждут. О чем вы там секретничаете? А праздник в самом разгаре

37

Голос Маши. Мягкий и ласковый просачивается сквозь дерево и отравляет воздух.

И что-то во мне рвется.

Тихая, тонкая ниточка, что едва сдерживала черную, липкую лавину. Вспышка. Ослепляющая, белая от ярости. Горячая волна ударяет в грудь, в голову, смывая все — стыд, вину, усталость. Остается только чистая, дикая злоба.

Такой ярости я к ней не чувствовала никогда.

Не тогда, в парке, когда она протянула мне тыквенный латте, вся такая милая и нелепая. Не тогда, когда я узнала, что они подали заявление на регистрацию брака.

Даже в самые горькие ночи одиночества не было этого острого желания вскочить, распахнуть дверь и вцепиться ей в волосы, драться, царапаться, кричать, пока не кончится воздух.

Она ворвалась. Ворвалась в эту хрупкую, исцеляющую тишину.

В этот миг настоящей, голой правды между мной и Славой. Таких откровений у нас не было даже в самые счастливые годы брака, когда мы, казалось, знали друг о друге все.

А он… он только что снял доспехи, показал свое больное, незащищенное нутро. И она явилась, как налетчица, чтобы все испортить, растоптать, отнять.

Вновь отнять.

Я резко поднимаю на него взгляд. Глаза горят, в висках стучит. Он уже смотрит на меня, и в его темных, только что таких уставших и печальных глазах я вижу всполох тревоги. Он видит мою ярость. Чувствует ее.

— Тихо, — шепчет он, и его ладонь, теплая, тяжелая, накрывает мою, сжатую в кулак на коленях.

Прикосновение обжигает. Оно не успокаивает. Оно — как бензин в огонь. Это не ласка. Это — заглушка. Попытка заткнуть крик, который рвется из меня, но иначе он не может поступить, ведь там за дверью — его жена.

Он убирает руку, медленно поднимается. Кажется, я слышу, как его суставы его коленей хрустят.

В его спине, в опущенных плечах — усталость. Усталость от Маши. От ее вечной тревоги, ее подозрений, ее необходимости все контролировать.

От необходимости доказывать.

Мне хочется крикнуть: «Не открывай! Не впускай ее сюда! Выгони!»

Слова комком застревают в горле, горькие и бесполезные. Я не имею права. Я — бывшая, а она — жена.

И этот абсурдный, дикий выбор, который вдруг мелькнул в сознании — «я или она» — пугает до тошноты. Я не хочу этого выбора. Но я хочу, чтобы эта дверь осталась закрытой.

Щелчок задвижки. Еще один. Слава надавливает на ручку.

Дверь ткрывается, и в проеме, залитая светом из коридора, возникает она. Маша. С идеальной, сияющей улыбкой.

Но глаза — глаза быстрые, как у голодной птицы, выискивают добычу. Скользят по мне, по Славе, по смятым клочьям бумаги на ковре, по креслу, где он только что сидел, по пространству между нами — ищут улики. Она ищет преступление, которое могло между нами произойти, но… она же глупая. Она не поймет, что произошло между нами нечто более глубокое, чем возможная измена.

Я кожей чую ее ревность. Чую злобу, приправленную сладкими духами. Будь ее воля, она бы уже рвала на мне волосы.

— Я же вам не помешала? — ее голосок звучит как шелк, но я слышу в нем стальные иголки. Вопрос-ловушка. Вопрос-обвинение. — Или помешала?

Слава вздыхает. Глубоко, будто готовясь к прыжку в ледяную воду.

— Ты не помешала. Между мной и Кариной случился важный разговор.

Мое сердце замирает, а потом срывается в бешеную пляску. Нет. Он не будет ничего скрывать. Не станет лгать ей ради моего спокойствия или своего.

Он выложит все. Всю нашу боль, всю его вину, всю мою — к ее ногам. И она растопчет. Использует против нас. Против него.

Горечь, острая и соленая, заполняет рот. Это… ревность. Дикая, иррациональная ревность к той, с кем он делит жизнь. К той, кому он должен быть честен, как муж. Я пытаюсь проглотить этот ком, но не выходит.

— Какой разговор? — Маша делает шаг внутрь. Ее улыбка напряглась, стала тоньше. Она нервничает. Чует, что пропустила что-то значительное. — Милый?

Слава смотрит на нее, а потом переводит взгляд на меня. В его глазах — не просьба, не извинение. Решение.

И я должна его принять

— Такой разговор, — говорит он тихо, но так, что каждое слово вибрирует в тишине для меня болью, — в котором и ты должна поучаствовать. В котором ты тоже должна быть честной. Со мной. С Кариной. С самой собой

Воздух в библиотеке сгущается, становится тягучим и сладковато-горьким, как остывший крепкий чай с малиновым вареньем.