Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 25)

Он медленно поворачивает голову. Его глаза скользят по моему лицу — тёмные, непроницаемые. Ни тени ответной ласки. Только глубокая озабоченность и… отстраненность. Он не видит меня. — Нет, — глухо отвечает он и вновь смотрит в проём.

Злоба вспыхивает во мне мгновенно, горячей волной, сжигая остатки сладкой маски.

Я получила пощёчину! Я должна быть в центре его внимания! Я его жена, мать его сына, та, кто вынесла его взбалмошных старших отпрысков! А он? Он беспокоится о той, которая бросила их! Которая сейчас, как всегда, сбегает от проблем!

Мои ногти впиваются в ладони под столом. Боль острая, ясная. Хорошая боль.

— Ох, Карину-то я что-то беспокоюсь, — тяжко вздыхает Марина Петровна, свекровь. Она делает глоток воды, стакан дрожит в её руке. — Бледная какая-то сегодня, будто больная. Нехорошо. — Она переводит встревоженный взгляд на маму Карины, сидящую напротив. — Может, тебе, как матери, сходить, проведать? А?

Прежде чем та опомнится, вскакивает Гриша. Его стул с грохотом отъезжает назад. — Я пойду, — говорит он резко, почти грубо. Глаза — серо-голубые мечутся. — Видимо, я что-то опять лишнее ляпнул…

Мгновение на раздумье. Я вскидываю голову, натягиваю на лицо слабую, извиняющуюся улыбку. Голос делаю тихим, виноватым, дрожащим — идеальная жертва, благородно признающая свою вспыльчивость. — Мы с ней… на кухне немного повздорили, — признаюсь, опуская глаза. Играю в чистосердечие. — Я… я вспылила. Сказала Карине грубости. Очень глупо. Должно быть, она обиделась. Ужасно сожалею.

Я медленно встаю, отодвигая стул. Движения плавные, полные показного раскаяния. — Я пойду. Объяснюсь. Извинюсь. Скажу, что совсем не злюсь…

Эта сладкая полуправда должна успокоить сыновей, выставить меня в выгодном свете перед всеми: вот она, Маша, признала свою горячность, готова мириться!

Пусть видят моё "великодушие".

А в голове — только одно: Пусть Карина опять сорвётся. Пусть орет. Пусть показывает своё истинное лицо. Пусть Слава увидит, какая она истеричка на самом деле!

Но не успеваю я сделать и шага, как сильная рука хватает меня за запястье. Железная хватка. Слава резко тянет меня вниз, заставляя грубо плюхнуться на стул. Больно. — Хватит, — его голос низкий. Все замолкают. Даже Катя затихает с кусочком пирога в руке. — Вы уже «говорили», Маш. Не надо ее опять провоцировать.

Он сам встает. Весь его вид — сплошное напряжение, сжатая пружина. Челюсть напряжена. — Если с кем и говорить сейчас Карине, то со мной.

Мир сужается до точки. Кровь стучит в висках. Он идёт к ней. Сам. Добровольно.

Моя сладкая надежда на скандал оборачивается кошмаром. Они останутся наедине. Без свидетелей. Без меня. Злоба, черная и ядовитая, заливает всё внутри. Я чувствую, как краснею, как жар пылает на щеках.

Слава замечает это. Его взгляд — тяжёлый, изучающий — скользит по моему лицу. Он видит! Видит мою ярость! Я силой воли вымучиваю слабую, покорную улыбку, глотаю ком в горле. — Да… наверное, ты прав, — выдавливаю я. Голос звучит чужим. — Тебе… тебе стоит поговорить.

“Сорвись на него, Карина! Оскорби! Дай ему пощёчину! Напомни ему, какая ты стерва!” — молю я про себя, цепляясь за эту последнюю соломинку.

Слава неторопливо обходит стол. Все взгляды прикованы к нему — удивлённые, вопрошающие, тревожные. Он идёт к двери, к той пустоте, где трусливо скрылась Карина.

Лора, эта вечная философствующая заноза, выскакивает из-за стола. Подбегает к Славе и хватает его за рукав. Вкладывает ему в ладонь две розовые конфетки.

— Одна тебе, — говорит она серьёзно, по-взрослому. — Другая — маме. — Поднимает на него свои огромные, слишком умные глаза. Вздыхает. — Да, сейчас вы должны быть рядом с мамой.

Слава замирает, смотрит на неё, ошарашенный. — Почему?

Лора лишь пожимает тонкими плечиками. — Так чувствую.

Я готова вскочить и вцепиться ей в эти её каштановые косы! В эту маленькую предательницу! Как она смеет?! Как смеет отправлять моего мужа к своей матери?! Вместо того чтобы запереться в своей комнате с куклами!

Почему бы этой мелкой гадине не вспомнить о своем родном папочке?

В груди вспыхивает мысль, что надо эту дурочку в веснушках просветить в то, что именно мама поспособствовала тому, что в ее жизни нет больше папы. Да, пора бы ей узнать.

Я сижу. Улыбаюсь. Руки под столом сжаты в кулаки так, что ногти глубоко впиваются в ладони, едва не рвут кожу. Боль — единственное, что удерживает меня от вопля. Я чувствую колючий взгляд Артура. Он смотрит на меня исподлобья, его карие глаза — уменьшенная копия Славиных — полны немого укора.

— Мама, — тихо спрашивает он, наклоняясь ко мне, его дыхание пахнет вишней и черникой. — Ты опять психуешь?

Слава стоит секунду, сжимая в руке розовые конфетки. Потом решительно кивает Лоре и уходит. Вслед за Кариной. В тишину. Дверь в столовую тихо захлопывается за ним.

— Знаете, а я тут что-то вспомнила Андрея, — говорю я, оглядывая присутствующих. — Я слышала… — перевожу взгляд на затихшую Лору, а после вновь смотрю на взрослых гостей, — что у него новая жена и детки… Быстро он устроил себе жизнь… Лора, ты с папой общаешься?

34

Лора вздрагивает. Маленькая губа подрагивает Глаза, секунду назад светлые и любопытные, резко темнеют, становясь глубокими и чужими.

Складываю ладони под подбородком, ожидая истерики.

— А зачем Лоре видеться с Андреем? — Голос Кости заставляет меня вздрогнуть.

Он отодвигает пустую тарелку. Звон фарфора кажется невероятно громким в наступившей тишине. Его взгляд — холодный, отстраненный, совершенно непроницаемый — упирается в меня.

Я теряюсь. Сердце кувыркается где-то в горле. Этот взгляд… Он не подростковый, не яростный. Он взрослый. Опасный. Как у Славы. Откуда он знает? Кто сказал? Карина?

— Ты… — я запинаюсь, чувствуя, как румянец предательски заливает шею. — Ты до сих пор злишься на Андрея? Раньше был против того, чтобы он был с Кариной, а теперь и против того, чтобы он был лоре папой? — выдавливаю, пытаясь вернуть контроль. Голос дрожит, выдавая волнение. Вздыхаю театрально тяжело. — Я думала, что после того… нападения… ты отпустил ситуацию. — Делаю акцент на слове, видя, как мать Карины резко бледнеет напротив. — А вот он… он же мягкий. Его это сломало, вероятно. Поэтому он так боится вашу семью…

Пусть вспомнят, какой Костя монстр. Пусть Лора возненавидит его за отца. Разорвем эту идиллию.

— Маша, — шепчет мать Карины. Ее пальцы судорожно сжимают салфетку. — Прекрати ворошить прошлое. Хватит.

Но я уже не могу остановиться. Адреналин бьет в виски, сладкий и пьянящий. — Мы сегодня только и говорим, что о прошлом, — парирую, улыбка растягивается до ушей, становясь оскалом. — И в прошлом нашей семьи, — подчеркиваю «нашей», бросая вызов, — есть темные пятна. — Перевожу взгляд на Лору. Девочка стоит неподвижно, губы плотно сжаты в бледную ниточку. — И Лоре, наверное, обидно, что сегодня, в такой светлый день, она… без папы.

Жду. Жду, когда она Зарыдает. Ткнет пальчиком в Костю: «Ты бил моего папу!» Жду хаоса.

Лора медленно расправляет плечи. Не рывком, а как взрослая женщина, полная достоинства.

Она подходит к столу, садится рядом с Артуром. Аккуратно складывает ладони перед собой на скатерть. Потом поднимает голову. Ее взгляд — тот самый, взрослый, обжигающе-серьезный меня вдруг пугает.

— Я знаю, — говорит она четко, без тени дрожи. — Что Костя побил папу. — Пауза. Воздух густеет. — Костя был злым и плохим мальчиком, — продолжает она, не отводя от меня глаз. Ее голос звучит как приговор. — Костя просто сильно любил маму. И ревновал ее к моему папе. Когда плохие мальчики кого-то любят, они много злятся и делают много больно.

Мать Карины аж подается вперед.

— Милая… — ее голос прерывается. Она вглядывается в Лору, будто видит ее впервые. — Кто тебе это рассказал?

Лора поворачивается к ней:

— Мне это рассказал сам Костя, — Она смотрит прямо, открыто.

Людмила Александровна хмурится, недоуменно переводит взгляд на Костю. Тот сидит, откинувшись на спинку стула. Его лицо — каменная маска. Только пальцы медленно, ритмично постукивают по дереву стола.

— Когда? — вырывается у бабушки.

— Год назад, — отвечает Лора спокойно. Она вновь поворачивается ко мне. — И я его простила. — Она делает паузу. Потом резко бьет маленьким кулачком по столу! Фарфор звенит. — Потому что я САМА БЫ ПОБИЛА ЕГО!

Тишина. Абсолютная. Даже Артур замер с открытым ртом, черника забыта.

Артур наклоняется к Лоре, его шепот громкий в этой тишине:

— Давай вместе побьем? Я помогу.

Лора фыркает, отбрасывая непослушную прядь со лба:

— Лень. Тратить время. Пусть живет, — Она пожимает плечиками с преувеличенным безразличием, но взгляд ее все так же прикован ко мне, колючий. — У него же двое маленьких деток. И дурочка-жена.

— Почему дурочка? — тут же спрашивает Артур, его брови домиком.

— Потому что живет с папой, — Лора произносит это так просто, так безапелляционно, что у меня перехватывает дыхание.

Артур кивает, задумчиво хмурясь на свою тарелку, будто осмысливая великую истину.

Холодный пот стекает по спине под шелковой блузкой.

Не знала. Я не знала, что Костя покаялся перед Лорой. И эта… эта девчонка… простила?

Это шаг Карины к ним! К ее сыновьям! К Славе! Желудок сжимается в тугой болезненный комок.

— Ты сильно нервничаешь, Мария, — голос Кости спокоен и ровен. Он не повышает тона. Говорит ровно, почти мягко… Его глаза — те же ледяные бездны, что и у отца — смотрят на меня без эмоций. — Почему? Что случилось?