Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 18)

— Маша, — говорю я тихо, но твердо, стараясь вложить в голос убедительность. — Пусть вдвоем побудут. Они заняты. Увлечены. Расслабься. У них все хорошо. Они же дружат…

Она дергает рук. Сила неожиданная для ее хрупкости.

— Не указывай мне! — шипит она, и ее шепот обжигающе резок в тишине коридора. Губы поджаты в тонкую злую нить. — Я его мать…

Она вырывается одним резким движением, толчок отбрасывает меня на шаг назад. И прежде чем я успеваю что-либо сказать, она уже у библиотеки и распахивает дверь.

— А чем это вы тут так увлеченно заняты? — слышу ее нарочито-бодрый, фальшивый голос. — Артур, милый, давай я тебе помогу с этим домиком? Вижу, не справляешься…

Ответ Артура доносится глухо, но раздражение в нем слышно четко:

— Мам, не надо! Я сам справлюсь!

— Ну тогда я тут с вами рядышком посижу, книжки почитаю, — тут же парирует Маша, и в ее тоне слышится неумолимое решение. Шаги ее легкие отступают глубже в библиотеку. — Не стесняйтесь, продолжайте.

Маша, что же ты творишь?

Столько лет прошло, а ты все оглядываешься назад и боишься.

Спускаюсь по лестнице, а затем через минуту выхожу на крыльцо дома подышать свежим воздухом, ведь за Машей всегда тянется липкая духота подозрений и ревности.

Прохладный воздух августовского утра бодряще щиплет щеки, пахнет скошенной травой и нагретой солнцем хвоей.

Слава стоит внизу, у подножия ступенек, спиной ко мне. Телефон прижат к уху. Его голос, обычно ровный и властный, сейчас звучит с редким, почти буйным раздражением.

— Я на день рождении внучки, — он проводит свободной рукой по взъерошенным темным волосам, в которых серебряные нити стали заметнее. — Сегодня я не буду отвечать на звонки, даже если весь офис дотла сгорит! Даже если он провалится в ад совсем советом директоров!

Он резко сбрасывает звонок, с силой засовывает телефон в карман летнего льняного пиджака. Потом запрокидывает голову, хрустит шейными позвонками, разминая затекшие мышцы. Солнце золотит его профиль, резче очерчивая скулы, густые брови. Он оборачивается, замечает меня на крыльце. И улыбается. Настоящей, теплой, чуть усталой улыбкой, которая на мгновение стирает с его лица следы минутной ярости.

— Привет, Кариш, — говорит он, поднимаясь по ступенькам ко мне. Его шаги тяжелые, уверенные.

Он подходит вплотную, и прежде чем я осознаю его намерение, его рука обнимает мои плечи, а губы мягко, по-родственному, касаются виска. Запах его парфюма — древесно-пряный, знакомый до боли, но почему-то сегодня кажущийся другим, более острым, — ударяет в ноздри. И я… вздрагиваю. Всем телом. Нервно, неожиданно сильно. Как от внезапного удара тока.

— Ты в порядке? — спрашивает он, — спрашивает он, отстраняясь, но рука еще лежит на моем плече.

Его взгляд скользит по моему лицу.

Дверь позади нас с громким скрипом распахивается. И на пороге, залитая утренним солнцем, появляется она. Маленькая именинница. Трехлетняя Катенька. В пышном розовом платье, усыпанном стразами, с блестящей пластиковой диадемой на светлых кудряшках. В руке — волшебная палочка с большим розовым сердечком на конце. Глазенки сияют восторгом.

— Деда! Деда прие-ехал! — визжит она на весь участок, топая крошечными босыми ножками по теплому мрамору крыльца. Она бросается к Славе, как пушинка.

Слава со смехом подхватывает ее на руки. Розовое облачко платья вздымается.

— Ого! Кто это у нас сегодня такой нарядный? — он заглядывает ей в сияющее личико, подбрасывая легонько. — Принцесса?

Катя мотает головой, кудри разлетаются. Диадема съезжает набок.

— Не-а! — звонко объявляет она, чуть картавя на "л". — Я волшебная фея!

— Волшебная фея? — Слава притворно-изумленно поднимает брови. — А волшебная фея чего?

Катя надувает щечки, собираясь с мыслями. Потом важно выпрямляется у него на руках, сжимая свою палочку.

— Я — Волшебная Фея Волшебной Любви! — выпаливает она, сияя.

И прежде чем кто-либо успевает среагировать, она резко взмахивает розовым сердечком. Сначала указывает на меня. Потом стучит им по лбу Славы. Легко, по-детски нежно.

— Бдысь! — торжественно произносит она. — Теперь у вас много любви.

Смеется, довольная своим колдовством, обнажая мелкие молочные зубки.

— И я феячу навсегда, — Катя машет палочкой и опять обнажает мелкие зубки в улыбке, — вот такая я фея.

25

Катя рвет серебристую упаковку. Скотч трещит, бумага шелестит, рвется с сухим хрустом. Вот уже белеет угол коробки с куклой — подарок Лоры. Катюша охает, бросает наполовину разорванную куклу и набрасывается на большой, тяжелый прямоугольник в ярко-розовой бумаге — кукольный домик от Артура. Бумага летит клочьями.

— Что же там? — причитает удивленно моя мама над ней. — Что-то очень красивое…

— Ой! — вырывается у Катюши, когда под слоем бумаги и картона показывается яркий фасад домика с окошками. Ее глаза — огромные синие блюдца.

Она переводит взгляд на брошенную куклу, потом снова на домик, потом опять на куклу.

Торопится! Пальчики путаются в лоскутах упаковки, не могут подцепить картонную клапан на кукольной коробке. Она кряхтит, морщит носик.

— Дай помогу, — тихо говорит Лора, протягивая руку. — Дай сюда! — тут же ворчит Артур, но его рука тянется к коробке синхронно с Лориной.

Их пальцы, неуклюжие и неловкие, почти сталкиваются над коробкой. Артур резко отдергивает свою, будто обжегся. Лора аккуратно поддевает ногтем картонную полоску, и коробка раскрывается с легким щелчком.

— Какие у меня подраки… — шепчет Катюша, завороженно глядя то на белокурую куклу в пышном платье, которую она тут же выхватывает, то на открывшийся фасад домика. — Какая куколка! — Она смеется, звонко и громко.

Солнечный зайчик от хрустальной подвески люстры прыгает по белокурым волосам игрушки.

Я сижу на софе. Справа — Костя. Его рука лежит на софы дивана за спиной Ани, его жены.

Аня — миловидная, с теплыми карими глазами и усталыми тенями под ними. Похоже, ночь не спала.

Рядом с Аней — мой папа. Пузатенький, расслабленный и немного сонный. Лениво следит за Катей.

Напротив на диване — Слава и Маша.

Маша пристроилась к нему вплотную, ее голова лежит на его плече. Ее рука, тонкая, с аккуратным маникюром, держит его ладонь. Свободной рукой Слава медленно вращает бокал с водой, в которой плавает листочек мяты и лед.

Картинка — открытка про семейное счастье. Идиллия. Если не знать, какой раздраженной она была на втором этаже у библиотеки.

Родители Славы притаились за его спиной и спиной Маши. Марина Петровная, моя бывшая свекровь, заботливо поправляет ворот платья Маши. Поглаживает ее по плечу и вновь смотрит на Катю.

— У тебя очаровательная малышка, — наклоняюсь я к Косте, шепчу так, чтобы слышал только он.

Запах его свежего морского одеколона смешивается с ароматом вишневого пирога, доносящимся из кухни.

Костя поворачивает голову. Его лицо, когда-то угловатое и вечно нахмуренное, смягчилось. В уголках глаз — мелкие лучики морщинок от улыбок. Он смотрит на Катю, которая теперь пытается запихнуть куклу в крошечное окошко домика, и кивает. — Я… Очень боялся, что родится сын.

— Почему? — удивляюсь я шепотом.

Он усмехается, тихо, только для нас двоих. В его смехе — отголоски того дерзкого пацана, который показывал отцу средний палец. — Потому что я прекрасно помню, каким мелким демоном был. Как я всем мотал нервы. Как у всех вокруг дёргался глаз от моих выходок. — Он бросает быстрый взгляд на Славу, и в его глазах мелькает что-то вроде извинения.

— Особенно у меня дёргался глаз! — вдруг вклинивается Маша с того дивана.

Ее голос звучит нарочито весело, фальшиво. Она поднимает голову с плеча Славы, ее улыбка слишком широка:

— Скандалы-то ты знатные заводил.

Она смеется, но смех резкий, без тепла. Ее пальцы сильнее впиваются в руку Славы. Он не шевелится, только его челюсть чуть напряглась.

Аня, по другую сторону от меня, мягко кладет руку на округлившийся живот — у них будет второй. Она переводит многозначительный взгляд с Маши на Костю. — Ну, я, пожалуй, уже готова и к мальчику, — говорит она спокойно, но в ее глазах — вызов и нежность одновременно. — Раз уж с первым ангелом так повезло. — Она гладит живот.

Костя медленно выдыхает, поворачивается к ней.

— Я буду помнить, что все крики и истерики проходят со временем, — он берет ее руку, прижимает к своим губам. Вновь смотрит на отца, а потом на меня, — главное… терпение.

— Да уж, — кивает мой папа, — с детьми терпения надо вагон. Нет, целый поезд.

— Несколько поездов, — хмыкает мой бывший свекр. — А потом еще парочка.

У окна, опершись о раму, Гриша отрывается от стакана с лимонадом. Лед звенит о стекло. — Аж не верится, что Катьке уже три, — хмыкает он. Тоже давно уже не мальчик. — Кажется, что вот только все гуляли на вашей свадьбе, Костя. Желали счастья и любви. А Катьке уже три года.

Слава со смехом отставляет бокал. Звук стекла о дерево журнального столика — резкий, влажный. — А представьте, каково нам? — Его голос, густой, с легкой хрипотцой, наполняет комнату. Он окидывает взглядом Костю и Гришу. Взгляд теплый, отеческий, с той самой терпеливой снисходительностью, которая когда-то успокаивала и меня. — Кажется, что вот вы двое только под стол вдвоём ходили, падали и голожопые бегали по дому, орали боевой клич… А уже один с женой и дочерью, — он кивает на Костю и Аню, — а второй скоро заканчивает университет. — Его взгляд останавливается на Грише.