Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 17)

Брови Артура ползут на лоб. Такого он тоже не ожидал. Как у дуба может быть жена? Да еще Климентина. Да он в жизни никогда не слышал таких имен.

Слава косится на меня:

— Климентина?

— Что ты меня спрашиваешь? — пожимаю плечами. — У нас живет холодильник Евлампий, а тостер Фома его сын.

— Фома? Почему?

— Откуда я знаю? — шепотом отвечаю.

Слышу шорох за спиной. К нам по осенней листве крадется с кофе Маша. За эти годы у нее круги под глазами стали темнее, а улыбка уже не такая восторженная и наивная.

Больше не воздушная девочка, а женщина.

— Не дерутся? — она встает между мной и Славой.

Может быть, мне кажется, но сейчас Маша предприняла попытку немного нас отдалить друг от друга. Слишком близко стояли, и теперь баланс сохранен: плечом к плечу со Славой стоит не бывшая жена, а настоящая.

Неужели и в Маше до сих пор сидит страх, что между мной и Славой что-то осталось кроме родственной близости?

На языке становится горько.

— Держи, — Маша протягивает мне бумажный стаканчик кофе, — твой любимы тыквенный латте.

Я не отказываюсь, ведь я действительно вновь полюбила тыквенный латте. Он больше не ассоциируется у меня с тем осенним днем, когда Слава познакомил меня с Машей.

— У тебя очаровательная дочка, — говорит Маша и тяжело вздыхает, — как же так… без папы теперь. Может, — Маша смотрит на меня, — у вас с Андреем не все потеряно?

Я делаю глоток кофе. Сквозь сладость пробиваются терпкие нотки тыквы и корицы. Я лишь хмыкаю.

Я ведь понимаю, почему Маша так беспокоится о Андрее. Боится, что я переключусь на ее мужа. Боится, что я вспомню мою любовь к нему. Боится, что я в отчаянии и в страхе перед одиночеством начну предпринимать попытки вернуть Славу.

Это так… гадко. Гадко по отношению к Славе, который ни разу не дал повода для ревности.

— Маш, — я медленно разворачиваюсь к Марии, — ты это прекращай.

— Что…

— Ты все прекрасно поняла, — четко и медленно проговариваю я. — Это уничтожит тебя.

— Девочки… — недоуменно говорит Слава, — я что-то упустил?

Но Маша меня и правда меня поняла. Она вздрагивает, в уголках вспыхивают слезы и крылья носа резко поднимаются и опускаются.

— Твоя жена боится, что между нами все еще что-то есть, — я серьезно смотрю на Славу. — И раз Андрея в моей жизни больше нет…

— Прекрати, Карина… — шепчет Маша.

— Сходите к семейному психологу, Слав, — я делаю новый глоток кофе. — Самое время.

Слава мрачнеет. Скулы заостряются, щетина будто становится четче и чернее, а глаза… на секунду они вспыхивают яростью, но… Слава все же возвращает себе сдержанное спокойствие.

— Я не люблю Славу, — вновь обращаюсь к Карине. — Не люблю, как мужчину, Маш. Да, любила. Да, мне было больно, но боли больше нет. Он отец моих детей, близкий человек, друг. Андрей в это не верил, а тебе стоит поверить и доверится, Маш, а иначе… зачем ты за Славой замужем?

Я делаю третий глоток кофе и перевожу взгляд на Лору, которая кладет в ладошку шокированного Артура желудь:

— Ты можешь сам вырастить свой дуб, — расплывается в улыбке, — так намного интереснее.

Я иду к дочери, попивая горячий тыквенный латте. Молочно-пряный.

Артур прячет желудь в карман, мрачно кивает, непростительно похожий на отца, а затем сгребает в охапку охнувшую Лору и крепко обнимает.

Ветер доносит обрывки шепота Маши:

— … разве нам нужен… семейный психолог?

— Почему ты боишься, Маша? — спрашивает ее Слава. — Мне нечего скрывать. Я с тобой честен.

— Я не знала… не знала, что все будет с тобой так сложно… — короткий всхлип.

Я оглядываюсь. Слава прижимает к груди плачущую Машу и закрывает глаза:

— Я люблю тебя.

24

Настоящее время

Тишина библиотеки нарушается лишь шелестом бумаги и скрипом скотча. Сквозь высокие окна льется золотое солнце, и в его лучах танцуют пылинки.

Я замираю у щели между дверью и косяком, дыхание затаив. Сердце стучит чуть громче, чем нужно.

Я подглядываю за Лорой и Артуром. Им уже по девять. Скоро будет по десять.

У низенького столика на ковре из плотного красного ворса — островок детской сосредоточенности.

Моя Лора ловко оборачивает в серебристую бумагу коробку с куклой. Ее светлая кожа на фоне алого ковра кажется фарфоровой с темными точками веснушек на носу.

Рядом Артур. Копия Славы в миниатюре — такой же вихрастый темноволосый мальчишка, с карими глазами, полными сейчас яростного недовольства. Он борется с кукольным домиком и рулоном ярко-розовой бумаги. Бумага мнется, не поддается, скотч слипается не там, где надо.

Начинает злиться.

— Она же мелкая! — срывается у Артура голос, сдавленный от усилий. Он с силой отпихивает от себя катушку скотча, которая покатилась по ковру. — Зачем, зачем упаковывать для нее подарки?! Это же лишняя морока! Она все равно все разорвет!

Лора не отрывается от своей коробки, лишь поднимает на него взгляд. Серьезный, взрослый. Она сдувает со лба непослушный локон.

— Всегда надо запаковывать подарки, — говорит она четко, будто зачитывает закон. — Такие правила.

Артур упрямо щурится, исподлобья наблюдая за ее ловкими пальцами.

— Кто придумал такие дурацкие правила? — ворчит он.

Лора поднимает на него взгляд. И вдруг улыбается. Искренне, по-детски, растягивая веснушки.

— Эти правила придумал тот, — она делает маленькую паузу для важности, — кто первый решил подарить подарок.

Артур замирает. Смотрит на нее с подозрением, сомнением, а потом… просто смотрит.

Карие глаза чуть расширяются. Лора опять поставила его в мальчишеский тупик растерянности.

Он молча тянется к рулону розовой бумаги, уже без прежней злости. Я едва сдерживаю улыбку, наблюдая, как его пальцы, еще неуклюжие, старательно разглаживают бумагу на углу кукольного домика.

Тихо отступаю от двери, поправляя непослушную прядь волос. Оставлю их.

Разворачиваюсь в полумраке коридора

У лестницы натыкаюсь на Машу. Лицо бледное под аккуратным макияжем, пальцы нервно перебирают край светлого кардигана. Глаза — большие, голубые — мечутся от меня к двери библиотеки.

— Карина, не видела Артура? — голос ее звучит неестественно высоко, с металлической ноткой.

— В библиотеке, — кидаю я коротко, делая шаг к лестнице. — С Лорой. Упаковывают подарки для Катеньки. Увлеклись.

Вижу, как в глазах Маши нарастает знакомое беспокойство. Словно тень падает. Она делает резкий шаг в сторону библиотеки.

Вот она, эта вечная тревога. Будто в тихом шепоте детей, в их общей возне, она видит не невинную дружбу, а отголоски нашего с Славой прошлого, его гены, бунтующие в сыне, мои — в дочери. Будто их детская близость — это угроза ее миру. Ее семье.

Инстинктивно, прежде чем она успевает сделать еще один шаг, я обхватываю ее запястье. Ладонь у нее холодная, как мрамор. Заставляю себя встретиться с ее взглядом. В нем — паника и что-то глубинно-неприязненное.