Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 20)
Это глаза мужчины. Мужчины, который смотрит на меня так, будто видит впервые. Или… вновь.
Его зрачки внезапно расширяются. Широко. Очень широко. Будто втягивают в себя весь свет комнаты, всю суету, всю реальность. В них — вспышка… Удивления? Узнавания? Растерянности?
Мое сердце… Оно не бьется. Оно зависло где-то между ударами. В этой пустоте, в этой внезапной тишине мироздания. Я чувствую его тяжелым, горячим камнем в груди.
Не могу пошевелиться. Не могу отвести глаза.
Парализована этим взглядом, этой молчаливой вечностью, что уместилась в долю секунды. В этой точке отсчета, где для меня Слава снова — не часть прошлого, а настоящее. Живое. Опаляющее.
— Мам… — Голос Лоры, тонкий и настойчивый, врезается в тишину, как звонкая монетка в тонкий лед. — …ну это же правда? Странно, когда у всех людей есть то прошлое, в котором люди совсем были другие. Вот я тоже была… пять лет назад совсем другой…
Реальность обрушивается обратно с оглушительным грохотом. Звуки, запахи, краски — все возвращается разом. Придавливает, как паучка.
Смешок Кати. Гулкое покашливание моего отца. Тяжелый, знакомый древесно-пряный шлейф одеколона Славы, смешанный со сладковатым ароматом вишневого пирога из столовой.
Я резко встряхиваю головой, будто сбрасываю невидимые оковы. Волосы хлещут по щекам — щекотно и резко. Разрываю этот убийственный контакт.
Поворачиваюсь к Лоре, к ее серьезным, ждущим глазам. Кладу ладонь на ее теплую, веснушчатую щеку. Пальцы дрожат. Пытаюсь улыбнуться. Получается натянуто, как маска.
— Опять ты философствуешь, моя милая, — голос звучит чужим, сдавленным и немного хриплым. — Вечно ты любишь говорить на сложные темы…
Я думаю, Слава считал на моем лице мою панику. Считал в глазах женское удивление, которое однажды стало для меня началом юной влюбленности.
Не дожидаясь больше ни секунды, я медленно поднимаюсь с дивана. За неторопливостью прячу испуг.
Колени ватные, едва держат. Делаю шаг к Маше, застывшей у двери. Ее лицо — бледная маска, глаза — синие льдинки ревности и подозрения.
— Да… да, пора бы и за стол, — говорю я, избегая ее взгляда. Голос звенит фальшью даже в моих ушах. — Пирог… пирог точно остывает.
Не оглядываясь, не слыша возможных ответов, иду. Мимо застывших фигур родных.
Мимо Славы — чувствую его взгляд, горячий, как прикосновение, на своей спине. Через столовую, где уже накрыто, где сверкает хрусталь и пахнет свежеиспеченным тестом. Иду на кухню.
Дверь за мной тихо захлопывается. Здесь тише. Темнее. Только гул холодильника. И запах… Концентрированный, густой, пьянящий запах вишни, сахара и теплого теста.
Прислоняюсь спиной к прохладной дверце холодильника. Глубокий вдох. Глубже. Вишня, корица, сливочное масло…
Пытаюсь вдохнуть этот уют, этот якорь настоящего. Выдох — дрожащий, прерывистый. Еще вдох. Сердце колотится теперь бешено, неистово, пытаясь наверстать ту замершую долю вечности, стучит не о ребра, а о десятилетия, которые мы будто перепрыгнули.
Кажется, вот-вот разорвется. Этот морок… Он еще пленяет разум. В глазах — все тот же взгляд. Расширенные зрачки.
Отталкиваюсь от холодильника. Шаги все еще неуверенные. Подхожу к столу, где под чистым льняным полотенцем ждет вишневый пирог — мой сегодняшний шедевр, румяный, высокий. Медленно приподнимаю край полотна.
Теплый, сладкий, чуть терпкий пар бьет в лицо. Запах вишни становится почти осязаемым. Делаю еще один глубокий вдох, пытаясь заглушить им дрожь внутри. Вишня… Настоящее… дочка Лора… внучка Катя… сыновья…
За моей спиной — едва слышный шорох, шаг. Воздух сдвигается, принося тонкий шлейф духов — нежный, цветочный, но сейчас он кажется резким. Я не оборачиваюсь. Знаю, кто пришел на кухню за мной.
Маша она остановилась в дверном проеме.
Молчит. Но ее молчание — громче крика.
Я чувствую ее взгляд на своей спине — холодный, испепеляющий, полный вопроса, на который у меня пока нет ответа. Я крепко стискиваю льняное полотенце в пальцах. Сердце все еще бешено стучит, напоминая о той точке вечности. О том взгляде.
— Я слышала, что Андрей женился, — Маша плывет мимо и подхватывает с подоконника поднос.
Она, как женщина, тоже учуяла в воздухе искру в моей груди, и сейчас пытается отвлечь меня на Андрея.
— Да, женился, — говорю я и смеюсь, — не особо он и страдал по мне. Уже второй ребенок на подходе. Мальчик.
Я играю ревность, чтобы обмануть Машу, ее женское чутье, а она не спускает с меня взгляда. Прищурилась и следит за каждым моим движением. За каждым взглядом и за каждой улыбкой.
— Может, тебе на роду написано быть одной? — говорит она и вопрос выходит слишком грубым и острым.
28
Пальцы Маши, холодные, тонкие коготки, стискивают мою ладонь так сильно, что кости ноют.
Я чувствую каждый сустав, каждое напряженное сухожилие ее руки.
До не переплетение нежности и любви в пальцах.
Это капкан. В нем — вся ее ревность.
Ее голова покоится на моем плече, но ее шея напряжена.
Ее напряжение, острое, колючее, черное, переливается в меня по нашим сцепленным рукам.
Волна за волной. Как электрический ток низкого напряжения — не убивает сразу, но изматывает до дрожи в коленях.
Я чувствую, как мои собственные мышцы каменеют в ответ. Челюсть сводит. Дышать тяжело. Этот знакомый груз вины, который я таскаю годами.
Вины за то, что у меня было до нее.
За то, что я не могу вырвать эти страницы из книги жизни. За то, что моя любовь к ней, мои клятвы, наш сын, наш дом — все это кажется ей хрупким карточным домиком на краю пропасти, в которой притаилась моя бывшая жена Карина.
Разговоры о прошлом ее нервируют.
А когда Лора говорит о фотографиях, на которых мы с Кариной другие, ее пробивает новым ударом неоправданной ревности и гнева.
Устал. Боже, как я устал.
Устал от этих вечных подозрений, от этих немых вопросов в ее глазах каждую ночь, когда она не спит.
От этих походов к психологам, которые дают лишь временное затишье, как обезболивающее.
От необходимости постоянно доказывать. Доказывать, что прошлое мертво. Доказывать, что Карина — лишь мать моих старших сыновей, друг, часть сложного, но устоявшегося мира.
Доказывать, что я люблю ее, Машу. Но ее вера в нашу любовь треснула где-то глубоко внутри, и никакие мои слова, поцелуи, объятия не могут ее склеить. Она не верит. Не верит, что я не тоскую. Не верит, что не сравниваю. Не верит, что в моем сердце для Карины нет места, кроме того, что отведено прошлому и общей родительской ответственности.
Устал быть вечно виноватым без вины. Устал от этих подозрительных взглядов, от натянутого молчания после семейных встреч, от тихих, ядовитых вопросов: «О чем вы там с Кариной так оживленно разговаривали у крыльца?»
Устал оправдываться за улыбку, брошенную в сторону бывшей жены, за банальную вежливость. Устал от этой постоянной обороны.
После развода Карины с Андреем стало только хуже. Маша словно ждала этого. Ждала, что Карина, свободная, одинокая, снова станет угрозой. Что я… что я однажды оглянусь и увижу то, чего не видел все эти годы. Ее тревога стала хронической болезнью, отравляющей наши ночи бессонницей, а дни — этой вечной, липкой напряженностью.
Этот праздник, этот день рождения внучки… Он должен был быть светлым. Шумным. Полным детского смеха и семейного тепла. А он превратился в очередное минное поле.
И Лора разговорами о фотографиях и о прошлом невинно и случайно подорвала последнюю хрупкую преграду в душе Маши. И в моей тоже.
— Мама так больше не улыбается, как улыбается на тех фотографиях, — Лора смахивает со лба локон непослушных волос.
— А, может, тебе лучше смотреть фотографии со свадьбы твоей мамы с твоим папой? — я опять слышу в голосе Маши ту ревность, которая испортит нам следующую неделю.
У нас будет опять молчание, слезы тайком и немые вопрос за столом.
— Я и их смотрела, — Лора смотрит на Машу открыто и честно. — Там мама как мама, а вот с тобой… — переводит взгляд на меня, — там другая мама. И ты другой. Вот как так?
Другие.
Конечно, мы там другие.
Голова болит. Сжимаю переносицу, чтобы взять под контроль нарастающее раздражение и желание уйти из дома старшего сына. Делаю вдох и выдох.
Убираю руку с лица.
Поднимаю взгляд, чтобы затем перенаправить разговор в другое русло. Хватит сегодня воспоминаний.
И вижу Карину. Солнечный луч из окна падает на ее лицо.