Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 21)

Она смотрит на меня.

Она сидит рядом с Костей, ее рука лежит на спине Лоры.

И в ее глазах… Боже. В ее глазах я не вижу упрека. Не вижу той старой боли, которая когда-то разъедала ее. Не вижу даже усталости от сегодняшнего напряжения.

Я вижу… отражение. Отражение того меня. Того Славу с фотографии. Уверенного. Искреннего. Глубоко, безусловно любившего. Того, кто не боялся улыбаться во весь рот, не оглядываясь на последствия, не боясь чьих-то подозрений. Того, кому не нужно было оправдываться за свое счастье.

И при взгляде в эти глаза, в эти спокойные, принявшие все серо-голубые глубины, кроме вины перед Машей, во мне просыпается что-то другое.

Острая, как нож, и глубокая, как пропасть, тоска.

Тоска по тому себе. По тому прошлому Славе. По тому чистому, бесхитростному чувству, которое не нужно было защищать, за которое не нужно было извиняться. По тому времени, когда любовь была просто любовью, а не полем боя.

Воздух вырывается из легких тихим, прерывистым выдохом. Я не могу больше здесь стоять. Не могу дышать этим воздухом, пропитанным страхом и ревностью Маши и моей беспомощностью.

В ушах у меня — только бешеный стук собственного сердца и гулкое эхо той тоски по себе настоящему, что внезапно оглушила меня посреди детского праздника.

И где-то там, в самой глубине, под слоем усталости и вины, что-то едва теплится. Что-то опасное и давно забытое.

Случилось то, чего так боялась Мария.

Я увидел в Карине вспышку нашей любви из прошлого, и она обожгла меня.

29

Фарфор холодный под пальцами. Слишком холодный. Я беру блюдце, потом ставлю на него пусту чашку — руки слегка дрожат.

Вишнёвый запах пирога теперь кажется приторным и каким-то липким. Через стол стоит — она. Карина.

Стоит у окна, смотрит в сад, будто ничего не произошло. Будто не было этого щенячьего влюбленного взгляда на Славу.

Господи, да я видела! Видела, как он смотрел на нее! Не как на мать своих взрослых сыновей, не как на друга семьи.

Как на женщину. Ту самую женщину со старых фотографий, где они молодые, счастливые, с Костей и Гришей — крошечными демонами, которых мне потом пришлось терпеть. Которых я воспитывала! Не она! А я!

Она поворачивается. Спокойная. Всегда эта проклятая спокойная маска! Я пытаюсь улыбнуться, стискивая пальцами гладкий фарфор. Губы не слушаются, выходит кривая гримаса.

— Что ж ты на меня так смотришь? — Она вздыхает.

Тихий, усталый звук, как будто я ей нервы треплю. Будто я тупая девочка, а она — умудренная жизнью матрона всего этого бесячего семейства, которое собралось сегодня вместе.

Ярость подкатывает к горлу горячей волной. Сладковатый аромат вишни смешивается с горечью желчи на языке. Усмехаюсь. Коротко, резко.

— Будто ты не понимаешь, — шиплю я. Звук собственного голоса меня пугает, но остановиться не могу.

Отставляю блюдце с чашкой со звонким стуком. Фарфор звенит. Иду вокруг стола. Каждый шаг по холодной плитке отдается в висках.

Опираюсь ладонями о столешницу, нависая над ней. Она не отступает, только смотрит. Эти серо-голубые глаза… В них читается усталость, но не страх. Ни капли.

Это бесит еще больше.

— Это мой муж, Карина, — выдыхаю я, и каждое слово проговариваю по холодным слогам. — Ты должна это помнить. — Пауза. Воздух густеет, пропитанный запахом пирога и моей ненавистью. — Мой муж, Карина. Все ваши отношения — в прошлом. Ваше вместе осталось там, лишь на фотографиях.

Она молчит. Просто смотрит. И в этой тишине внутри меня кричит все.

Мой муж!

Этот тихий взгляд, этот едва уловимый сдвиг в ее позе, когда Лора заговорила о фотках…

Она почуяла ее вспышку в сердце.

Почему-то она решила, что сейчас, после всех этих лет, после моего сына, моих нервов, потраченных на ее взбалмошных отпрысков, она может просто… вспомнить о любви Славе.

Эта удобная, самовлюбленная дрянь!

Как же она меня бесит!

Бесит ее вечное спокойствие, ее поизиция “тихой вечной жертвы”

Но она бросила Костю и Гришу в самый ад их подросткового бунта! Скинула на Славу, как ненужный хлам, и рванула устраивать личную жизнь с этим… Андреем.

Родила третьего ребенка, пока я разрывалась между ее старшими сыновьями, которые орали, что ненавидят меня, ломали вещи, обзывали, и ее же Славой, который метался между работой и их воспитанием.

Она сидела на его деньгах, на его обеспечении, не видя и половины тех проблем, что вылились на меня! Удобно устроилась, шалава!

Настоящая мать? Ха! Отвратительная мать! Она плюнула на сыновей, когда они остро нуждались в ней, отвернулась, занятая поисками нового мужика. Ей было важнее ноги раздвинуть!

А я была рядом. Вопреки их ненависти, вопреки слезам и истерикам Артура, вопреки собственному измождению. Я терпела их капризы, их злобу, их "ты нам не мать!", пока она прохлаждалась, пока тратила деньги Славы на какого-то нищего чмошника.

Тратила деньги моего мужа! Он работал как проклятый, а она “страдала”. Страдала и на свиданки бегала. И плевать на сыновей.

А теперь? Теперь, когда поняла, что никому не нужна, что Андрей ее бросил, что сыновья выросли и что у нее нет надежды наладить с ними отношения, она решила напомнить о себе?

Вернуть Славу?

Строит из себя невинность, лучшую маму на свете, когда сама из себя как мать ничего не представляет! Будь ее воля, она бы и Лору скинула на кого-нибудь, лишь бы не мешала!

Именно я была настоящей матерью для ее сыновей в самые трудные годы! Именно я прожила их истерики, их драки, их ненависть ко всему миру, пока она наслаждалась новой семьей, в которой она не нашла место для сыновей!

А она была им нужна, но ей было начхать.

А теперь эта… эта тихая змея, с ее философствующей дочкой, решила, что может просто прийти и забрать то, что я выстрадала? Моего мужа? Моего Славу?

Я чую это кожей. Чую всем своим нутром, что она…

Она хочет его. Хочет вернуть. И этот взгляд… этот проклятый взгляд Славы… Он подтвердил все мои худшие опасения. Она не просто бывшая. Она угроза. Здесь и сейчас.

И ему наплевать, что когда-то бежал от ее равнодушия.

Что он ночам не спал, часами беседуя с агрессивными сыновьями и успокаивая их. Убеждая, что они ему нужны. Ему и мне.

Ему наплевать, что именно это небрежное отношение к нему и сыновьям однажды и погнало его из семьи.

Она никогда не боролась. Ни за кого.

— Ты слышишь меня, Карина? — мой голос низкий, хриплый от сдерживаемой ярости. — Он мой. Навсегда. Забудь свои глупые фантазии. Он тебе был не нужен тогда. Как и сыновья.

— Не смей… — вдруг отвечает она, и ее губы дергаются.

— Ты осталась для мальчиков матерью, лишь потому что Слава боролся за их любовь к тебе, — я щурюсь. — Самой-то тебе было на это начхать.

— Заткнись…

Она была плохой женой.

Плохой матерью.

Так пусть услышит это вслух. Лучше пусть думает о своем материнском фиаско, вине, чем о моем муже.

— Ты, как жена, — я улыбаюсь, — проиграла дважды. И как мать. То, что ты сегодня приглашена на день рождение внучки, заслуга Славы и меня. Это мы им напоминали изо дня в день, что у них есть мамочка, а мамочка? А что мамочка? — заглядываю в глаза. — Бросила и завела нового ребенка. Хорошего послушного ребенка, а плохих… скинула, бросила.

Ее разъяренный взгляд говорит мне о том, что она со мной согласна.

Она замахивается. Ее ладонь опускается на мою щеку, и в этот момент на кухню заходит Слава.

— Карина?

30