Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 48)

Делаю шаг к шкафу. Встаю перед закрытыми дверцами. Руки скрещиваю на груди. Это привычный жест, который всегда помогал мне держать дистанцию. Смотрю на щель между дверцами, из которой торчит кончик белого пушистого хвоста.

— Славик, — говорю строго, стараясь, чтобы голос звучал по-отцовски властно и уверенно. — Вылезай. Поехали домой.

Тишина.

Только хвост Мани дёргается и исчезает в глубине шкафа.

Я жду. Считаю про себя до пяти. Ничего не происходит.

Тогда я делаю то, чего, наверное, делать не стоило. Резко, одним движением, распахиваю дверцы шкафа.

Славик сидит на дне, согнув ноги в коленях. На его животе лежит Маня. Она вскидывает на меня свою плоскую, приплюснутую морду с огромными янтарными глазами.

Её усы топорщатся в разные стороны. Она вдруг открывает розовую пасть, обнажая острые белые клыки.

И шипит. На меня! Она же должна любить меня! Это что ещё такое?! Что за кошачье предательство?!

Опять шипит с такой неприкрытой угрозой, что я на чистом рефлексе отступаю на шаг назад. Маня не останавливается. Прижав уши к голове, она начинает низко, утробно урчать.

Славик неторопливо, с каким-то королевским спокойствием, поглаживает её по голове. Его пальцы скользят между ушей, спускаются на спину, и Маня чуть расслабляется, но взгляда от меня не отводит.

— Вот, — говорит Славик и смотрит на кошку с искренним восхищением. — Молодец. Ну какая ты Маня, ты Маркиза.

Он поднимает на меня глаза. В них горит мальчишеское, надменное торжество. Он прищуриваетсяю. Точно так же, как это делаю я, когда хочу показать своё превосходство.

— А теперь двери закрой, — чеканит он с вызовом.

Я смотрю на него. На взъерошенные чёрные волосы, которые торчат в разные стороны. На бледное лицо с тёмными кругами под глазами и я подчиняюсь.

Прикрываю дверцы.

— Слава, я тебя не понимаю.

Молчание.

— Ты вот только недавно ныл о том, чтобы мама и папа были вместе, — продолжаю я, и голос звучит глухо, почти устало. — Я же помню. Ты сам меня просил.

По-детски беззащитно шмыгает.

— И вот, когда я ради тебя начинаю...

— Ага, ради меня, — резко перебивает Славик, и его голос звенит от возмущения.

Я замолкаю на полуслове.

— Мама тоже много чего делает «ради меня», — продолжает он, — но... — он запинается, и я слышу, как он судорожно вздыхает, — выходит так, что мне после всех этих «ради меня» мерзко и гадко.

Я поджимаю губы. Опускаю голову и смотрю в угол комнаты. Там, на розовой стене, приклеена ещё одна наклейка — единорог, который скачет через радугу.

Это я зря сказал, что мирился с Викой ради сына.

Потому что это неправда.

Я о Славике и не вспомнил. Выгнал его из дома, как щенка, и забыл. Забыл, потому что был занят собой, своими желаниями, своими попытками вытравить из головы Ромашкину.

— Ладно, — выдыхаю я и медленно опускаюсь на пол.

Ковёр подо мной мягкий, пушистый. Я сажусь, скрестив ноги, и упираюсь спиной в стену рядом со шкафом.

— Не ради тебя, — говорю тихо и смотрю на щель между дверцами.

Славик молчит.

Я слышу, как он прерывисто и взволнованно дышит, а Маня тихо мурчит, успокаивая его своим теплом.

— Да, я хотел, чтобы вы с мамой были вместе, — наконец произносит он. Пауза.

— И хочу, — добавляет ещё тише.

Я жду. Чувствую, как в груди нарастает напряжение.

— Но... — Славик запинается, и я слышу, как он сглатывает, — но это ведь ничего не изменит.

— Ты о чём, Слава? — спрашиваю тихо.

Дверцы шкафа резко распахиваются.

Славик смотрит на меня в упор, и в его глазах горит такая ярость, такая жуткая, недетская ненависть, что я на секунду теряю дар речи. В уголках глаз блестят слёзы, которые он изо всех сил старается сдержать.

— То, что у меня есть старший брат и старшая сестра, — выплёвывает он, — а они со мной не общаются, будто меня и не существует. Потому что у них другие мамы.

Он замолкает, тяжело дыша. Маня на его руках поднимает голову и смотрит на меня с таким выражением, будто говорит: «Ну, давай, ответь что-нибудь, умник».

— У нас какая-то дурацкая семья, папа, — продолжает Славик, и его голос срывается на мальчишеский фальцет. — Есть ты. Есть три тётки, с которыми ты замутил и с которыми родил разных детей.

Он сглатывает. Подбородок дрожит, но он не отводит взгляда.

— А я — просто очередной ребёнок от твоей новой жены. Вот и всё.

— Слава...

— А я хочу, чтобы у меня был нормальный старший брат! — перебивает он, и голос звенит от отчаяния. — Который бы пугал моих одноклассников! Я бы хотел, чтобы у меня была нормальная старшая сестра, которую я бы доставал и дразнил по утрам! Она бы кричала на меня, а я бы от нее убегал…

Он замолкает, прикусывает губу, чтобы не разреветься, но за него возмущается Маня.

Она утробно низко и протяжно урчит. Затем зло мяукает, прищурившись на меня. Снова открывает розовую пасть, обнажая клыки, и шипит.

— Ну, знаешь, Славик, — говорю я и сам слышу, как повышается мой голос. — Всего этого у Ромашкиной тоже нет!

Славик взвизгивает по-мальчишески, срываясь на ультразвук:

— Но у Нины Ивановны хотя бы есть вареники!

Он придерживает Маню одной рукой, а второй пытается зацепить открытую дверцу шкафа, чтобы снова спрятать. Пальцы скользят по гладкой поверхности, срываются. У него ничего не получается.

Я подаюсь вперед и помогаю ему. Прикрываю дверцу, снова оставляя узкую щель.

— С ней мне спокойно, — глухо признаётся Славик из темноты шкафа.

Я молчу. Просто сижу и слушаю.

— И рядом с ней я знаю, кто я.

— И кто? — спрашиваю тихо.

Славик шмыгает носом.

— Я противный, капризный мажор, который любит вкусно поесть и который неожиданно любит кошек.

Он замолкает, и я слышу, как Маня тихо мурчит, уткнувшись мордой в его ладонь.

— Я знаю, что она накормит меня, — продолжает Славик, и его голос становится увереннее. — Я знаю, что она меня никуда одного не отпустит. Я знаю, что она не позволит мне слететь с катушек.

Пауза. Я жду, затаив дыхание.

— Потому что она... — Славик сглатывает. — Потому что она взрослая, папа. Она взрослая. А ты... ты нет. И мама тоже нет.

Его слова повисают в воздухе, тяжёлые и оглушительные.