Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 50)

Легко воспитывать других людей. А меня кто будет воспитывать?

Поэтому, пока Руслан и беседует на повышенных тонах с сыном, я запираюсь на кухне.

Смотрю на экран. «Дочка Лена».

Фотография — мы с ней на озере три года назад. Она смеётся, запрокинув голову, ветер треплет её длинные волосы. Я обнимаю её за плечи и тоже улыбаюсь. Тогда я ещё не знала про Вадима и Катю. Думала, что у нас всё хорошо.

Нажимаю на вызов.

Гудки. Один. Два. Три.

Четыре.

Пять.

— Алло? — голос Лены звучит настороженно, с каким-то внутренним напряжением, будто она ждёт удара.

Я сжимаю пальцы. Хочется сбросить звонок. Швырнуть телефон на стол, отвернуться, уйти в комнату, лечь на диван и накрыться одеялом с головой.

Но нельзя.

— Мам? Что-то случилось? — её голос вздрагивает, становится выше, в нём проскальзывает беспокойство.

— Нет, ничего не случилось. — Я делаю шаг к окну.

Фонари уже зажгли, их жёлтый свет размывается в синей дымке сумерек. Где-то внизу лает собака, дети кричат на площадке. Обычный вечер.

— Лена, я хочу тебе кое-что сказать.

Молчание.

Я слышу её дыхание.

— Лена, я тебя очень люблю.

— Мам... — она тянет недоуменно.

— И знаешь... — я смотрю на своё отражение в окне. — Мне было очень плохо и больно, когда я узнала, что отец мне изменяет. И мне было очень больно, когда он сказал, что никогда меня не любил.

Голос предательски вздрагивает. На глазах выступают слёзы. Я смаргиваю, но они всё равно катятся по щекам.

— Мам, ну он же просто дурак, — начинает Лена, и я слышу, как в её голосе просыпается привычное желание защитить отца и оправдать его.

— Лена, — перебиваю я, и голос мой становится твёрже, хотя внутри всё дрожит. — Ты должна понять. Мы с твоим папой не будем вместе. После такого нельзя быть опять вместе.

Я замолкаю. В трубке повисает тишина.

— Но я его прощаю, — продолжаю я тихо. — И отпускаю.

Слёзы текут сильнее. Я вытираю их тыльной стороной ладони. Кожа горит, щиплет.

— И сейчас мне горько не от того, что он ушёл, — мой голос срывается на шёпот, — а от того, что мы с тобой отдалились. Я знаю, что ты любишь отца. И, возможно, даже чуть больше, чем меня…

— Мам, ну это точно неправда! — теперь Лена перебивает меня, и в её голосе звенит обида. — Не нагнетай!

— Возможно, я где-то ошибалась как мать, — продолжаю я, и слёзы текут уже ручьями. — И когда ты говорила о том, что я могла бы простить отца, вернуться к нему и забыть всё то унижение, которое я прожила в момент нашего развода...

Я делаю паузу. Провожу ладонью по холодному стеклу.

— Я хотела кричать, Лена. Хотела плакать, а потом я сильно злилась, — я сглатываю горький ком в горле. — Я хотела даже пожелать тебе того, чтобы ты испытала те же эмоции со своим мужем. Вот тогда бы ты меня поняла.

Лена долго молчит.

— Какая ты у меня добрая мама, — наконец бубнит она.

Я вытираю лицо.

— Я не без изъяна, — пожимаю плечами, хотя она этого не видит. — В своё оправдание могу сказать, что я передумала и решила, что желаю тебе счастья и любви с мужем.

— Ну, может быть, тебя порадует, — Лена сердито хмыкает, — то, что я впала в немилость папы. Он считает, что я скрывала твои измены с твоим боссом.

Коротко, горько смеюсь.

— Твой папа никогда не отличался умом и сообразительностью.

— Да уж, — глухо отзывается Лена, и её голос становится тише, почти шёпотом. — Я всегда была на его стороне, а в итоге всё равно оказалась предательницей.

— Было, наверное, неприятно, — усмехаюсь я, смахивая с ресниц последние слёзы.

— Есть такое, — не спорит Лена.

Между нами рождается молчание.

То молчание, в котором родные люди признают свои ошибки. Признают свою любовь друг к другу и признают, что нужно в этой жизни что-то менять, ведь теперь жить, как прежде, с прежними взглядами на жизнь, не получится.

— Короче, мам, — тишину нарушает дочка, и в её голосе я слышу решительность. — Я приду на твою свадьбу.

— На какую свадьбу? — удивляюсь я.

— Ну как на какую? — Лена вздыхает. — С боссом твоим.

Я истерично смеюсь, а потом резко обрываю смех.

— Да не будет никакой свадьбы, Лен.

— Почему? — возмущённо ухает дочка. — Вы же... я думала...

— С женой бывшей он помирился, — смотрю на мальчишек на детской площадке.

— Ну, — Лена выдерживает паузу, а потом спрашивает тихо, почти робко: — Тогда я могу прийти к тебе просто попить чай?

В её голосе проскальзывает детская надежда, от которой моё материнское сердце сжимается тёплой, щемящей радостью.

— Конечно, можешь.

— Попьём чай и перемоем всем косточки, — шепчет Лена заговорщически. — Всем. Всем. Всем.

— И папе? — уточняю я.

— И папе! — подтверждает она. — И боссу твоему!

— И Кате?

— И Кате, — зловеще обещает Лена. — Особенно Кате!

И тут на той стороне раздаётся требовательный голосок моей внучки:

— И Денису!

— А кто такой? — удивляюсь я.

— Новый мальчик из моей группы, — голос Юленьки становится ближе, я понимаю, что она наклонилась к телефону почти вплотную. — Мы с ним уже даже подрались.

— Почему? — с тревогой спрашиваю я. — Он тебя обидел, что ли?

— Нет, — снисходительно заявляет Юля. — Мы подрались, потому что любовь.

— Что-что?