Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 47)

— Спит, — отвечаю я и не моргаю.

И сама понимаю, что именно отсутствие Мани, говорит Руслану, что дело нечисто и что я лгу.

Он медленно выдыхает, и на секунду в его злых, высокомерных глазах всё же проскальзывает настоящее, не наигранное отцовское беспокойство. Его плечи чуть опускаются, а голос становится тише:

— Он у тебя?

И эта живая искра пробивает мою женскую броню. Я поджимаю губы и медленно киваю, не разрывая нашего зрительного контакта. Он всё же отец. Он волнуется за своего сына. Ему не всё равно.

Моё сердце болезненно вздрагивает под тёмным взглядом Руслана, отзывается на его отцовское волнение женским умилением, но я себя обрываю.

Я скрещиваю руки на груди, прищуриваюсь и спрашиваю:

— А вы, я так понимаю, Руслан Александрович, всё же помирились со своей бывшей женой?

Этим злым вопросом я уничтожаю в глазах Руслана Александровича его живую искру отцовской любви. Она гаснет мгновенно, и на меня вновь смотрят ледяные осколки презрения и высокомерия.

— Помирился, — глухо отвечает он, — и теперь самое время вернуть Славика маме и папе, Ромашкина.

— Маме и папе, — я понижаю голос до такого тихого шёпота, что сама себя почти не слышу, — которые ради горизонтальных игрищ выгнали сына из дома?

— А ты не лезь в нашу семью, — клокочет Руслан и делает шаг ко мне, — просто верни моего сына.

Я вскидываю бровь и расплываюсь в коварной улыбке. Медленно, с театральной плавностью, оглядываюсь через плечо на дверь в комнату, где спрятался Славик, и громко спрашиваю:

— Слава, ты пойдёшь с папой?

Повисает тишина. Она длится ровно три секунды. Я считаю про себя: раз, два, три…

Из-за закрытой двери раздаётся обиженный, приглушённый, но отчётливый голос Славика:

— Нет.

И сразу же следом слышу сдавленный, подтверждающий мявк Мани. Судя по интонации, кошка тоже категорически против того, чтобы Славик уходил.

Я перевожу взгляд на Руслана и хмыкаю:

— Это уже два-ноль, Руслан Александрович, в мою пользу. Чужая тётка с варениками выигрывает уже второй раунд у родных родителей.

Руслан непроизвольно сглатывает обильную слюну. Запах картошки, жареного лука и сметаны всё ещё витает в воздухе, и сейчас он, наконец, пробил рецептору в носу моего босса.

— С варениками? — растерянно спрашивает Руслан, и его зрачки становятся ещё шире.

— Я напоминаю, Руслан Александрович, — приподнимаю подбородок, — Ромашкина больше не играет в игру «Накорми голодного босса». Теперь это уже неприлично, раз вы помирились с бывшей женой.

И это уже три-ноль в мою пользу, потому что живот у Руслана предательски урчит.

— А вареники были офигеть какие вкусные! — кричит из комнаты Славик. — И вот я даже не знал, что такое шкварки! А теперь знаю! Понятно?!

— Да что тебе, мелкий ты говнюк, надо?! — Руслан взрывается басом и шагает к двери. — То верни маму, то пошёл в жопу, папа, я теперь живу с Ромашкиной и ем вареники!

— А ну не ори на ребёнка без какого-либо уважительного повода! — рявкаю я и перехожу на ты. — Он, может быть, и говнюк, но это кто его таким воспитал?! А вот у меня он даже посуду помыл!

— Чего?! — Руслан медленно оглядывается и он опять растерян. — Посуду помыл?!

— И Маню вычесал! — с вызовом отвечаю я. — А после даже ее горшок убрал! Побурчал чуток, но убрал.

— Я тебе не верю, — выдыхает через нос Руслан. — Мой сын в жизни бы не стал мыть посуду, а тем более убирать кошачье говно.

Я встаю к Руслану вплотную и заглядываю в его глаза:

— Ты очень мало, что знаешь о своём родном сыне.

— Я наверстаю, — с угрозой отвечает Руслан. — А тебя ждёт перевод в маркетинговый отдел.

— Спасибо, конечно, большое, — заявляю я с издёвкой, — а теперь иди, — вскидываю руку в сторону комнату, где затаился Славик, — поговори с сыном! А то я вас двоих никуда не пущу!

— Ты чего раскомандовалась…

— А ну, заткнулся! — рявкаю я в удивлённое лицо Руслана, а после перехожу злой шёпот. — Ты ему нужен! Как отец! Вот, чего он хочет! Чтобы ты был папой, а Вика мамой, и для этого недостаточно просто помириться с бывшей…

— Не смей меня воспитывать…

Как же он меня бесит!

— Перестанешь быть мальчишкой, то и воспитывать не буду, — цежу сквозь зубы. — А ты сейчас и есть мальчишка!

Раздувает ноздри, кулаки сжимает и не знает, что мне ответить.

— Иди и поговори с сыном, — повторяю я.

Неожиданно Руслан хмурится и признаётся тихо на грани отчаяния:

— Да я не знаю, что ему говорить!

— Да что за мужики сейчас пошли!

Я торопливо обхожу Руслана и толкаю его в спину:

— Тогда иди просто посиди рядом с ним. Просто посиди! Господи! Зачем вы детей-то рожаете, если знать не знаете, что с ними делать?!

Глава 52. Дай папе мозгов

Глава 52. Дай папе мозгов

* Руслан *

Захожу в комнату и на секунду замираю на пороге.

Розовый цвет бьёт по глазам со всех сторон. Обои в мелких единорогах — они тут повсюду, скачут по стенам, размахивая гривами и сверкая нарисованными рогами. Кровать с балдахином из полупрозрачной органзы. На подушках расселись плюшевые зайцы с длинными ушами и один здоровенный единорог с серебряным рогом.

На полу лежит пушистый ковёр цвета жвачки. На стенах красуются наклейки в виде звёздочек и маленьких сердечек. Платяной шкаф облеплен такими же звёздочками, и одна почти отклеилась.

Тут так по-девчачьи мило, что самому хочется улыбнуться, честное слово. И, может, даже заплести кому-нибудь косички.

Но я одёргиваю себя. Мне не положено умиляться розовым обоям и единорогам.

Из шкафа доносится сердитое сопение. Замираю и прислушиваюсь.

Сопение прерывается, и раздаётся тихое, сдавленное «мяу». Это Маня. Она будто жалуется на жизнь.

— Я тебя никуда не пущу, — доносится из шкафа приглушённый голос Славика.

Пауза. Шуршание и снова сопение.

— Я тебя сегодня вычесал, — продолжает он, и в его голосе звучит такая обиженная, детская серьёзность, что я невольно задерживаю дыхание. — И какашки твои убрал.

Снова тихое «мяу», но теперь уже более утвердительное, почти согласное.

— Поэтому никуда ты не пойдёшь, — подытоживает Славик. — Я заслужил твою любовь.

Его слова ударяют меня под дых.

«Я заслужил твою любовь».

Где-то глубоко внутри, в районе грудной клетки, что-то болезненно трескается. Словно тонкий лёд на замёрзшей реке, по которому только что ударили чем-то тяжёлым.

Я не позволяю себе чувствовать эту нелогичную боль от слов сына. Сжимаю челюсти до скрежета зубов.