Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 38)

И да, я бессовестно любуюсь: такой сильный, большой, властный мужик — и моет посуду. Его широкие плечи напряжены, могучие руки, способные одним движением свернуть кому-нибудь шею, теперь счищают остатки соуса с блюдца.

И тут у меня приходит в голову мысль.

Я приручила дикого зверя.

Я приручила дикого мужика, и я его настолько приручила, что теперь он молча, без единого ворчания, намывает гору грязных тарелок и не жужжит.

Ни слова против.

От этого осознания по спине бегут мурашки, смешанные с гордостью и легким головокружением.

Я встряхиваю головой, возвращаясь к реальности. Моя часть работы еще не закончена.

Аккуратно, почти с нежностью, раскладываю мясо, которое не пойдет в фарш, по порционным пакетам и прячу в морозилку.

Работа на кухне кипит, как маленький, хорошо отлаженный завод.

Саша, нахмурив лоб, усердно крутит ручку мясорубки, и из нее с сочным хлюпающим звуком вылезает алый фарш.

Юлечка, стоя у разделочной доски, с завидной ловкостью рубит лук.

А Макар, мой перфекционист, тем временем аккуратно, будто ювелир, отделяет желтки от белков. Белки я потом, превращу в воздушное безе.

Замечаю, как Герман, поставив очередную чистую тарелку на сушилку, удивленно смотрит на то, как Юля виртуозно шинкует луковицу. Меленько-меленько, и во мне просыпается материнская гордость.

— Юля в готовке котлет у нас всегда отвечает за лук, — заявляю я, — только у неё получается нарезать его так мелко, как нужно.

— Да, чувствуется опыт, — хмыкает Герман и с легким звоном ставит очередную тарелку в сушилку.

Я тем временем лезу в холодильник. Прохладный воздух бьет мне в лицо. Достаю бутылку молока, а затем заглядываю в деревянную хлебницу. Достаю оттуда припасённый, чуть зачерствевший кусочек белого батона.

Конечно, кто-то высокомерно и презрительно фыркнет, что настоящие котлеты готовятся только из фарша, но этот рецепт мне достался от моей мамы.

Я считаю, что самые вкусные котлеты получаются именно с размоченным в жирном молоке кусочком батона, который должен немного “отдохнуть от суеты”.

Герман удивленно наблюдает за тем, как я заливаю в маленькую мисочку батон молоком и отставляю ее в сторону. Я поднимаю на него взгляд и говорю:

— А это — секретный ингредиент.

— О-о, — отвечает Герман, и в уголках его глаз собираются смешливые морщинки. — А я думал, секретный ингредиент — это твоя любовь.

— Любовь, Герман, — поясняю я снисходительно, будто объясняю ребенку, — это не секретный ингредиент и не ингредиент вовсе. Любовь — это основа всего.

— Вы достали друг с другом заигрывать, — сердито бурчит Саша, приминая накрученный фарш в большой миске своими ладонями. — Сколько можно? Мы сейчас вас выгоним.

— Вот, вот, — соглашается Юлька, — совесть поимейте. Здесь дети.

Она подхватывает последнюю луковицу, резко и ловко разрезает её пополам. Нож с глухим стуком втыкается в доску.

Герман усмехается:

— Жаль, Аркадий не видит, как ты управляешься с ножом.

Юля резко краснеет до кончиков ушей. Прикусывает губу и медленно, с шипением, выдыхает.

— Вы правда мешаете рабочему процессу, — Макар придвигает ко мне миску с четырьмя отделёнными желтками.

Четыре желтка на два килограмма фарша — выверенное годами соотношение.

— А ты вообще сачкуешь, — заявляет Герман, вытирая руки о полотенце. — Только яйца разбил — и всё.

— Макар у нас обычно всегда и лепил котлеты, — строго заявляет Саша. — У него это получается лучше всего. — Это была его обязанность.

Я достаю из нижнего ящика самую большую эмалированную миску, в которой обычно замешиваю тесто. Ставлю ее на стол с громким, победным стуком.

— Что ж, начнём!

Забираю у Саши миску с фаршем, перекладываю его в свой “тазик”. Закидываю туда желтки. Засыпаю две нашинкованные луковицы Юли — они пахнут резко и аппетитно.

Мама меня всегда учила, что на один килограмм фарша — одна средненькая луковица, и я этому правилу следую всю свою сознательную жизнь.

Макар с другой стороны от меня дробит в ступке перец. Зернышки с треском лопаются под пестиком, наполняя воздух пряной, острой пылью. Юля закидывает в мой тазик с фаршем две крупных щепотки соли. Белые кристаллы исчезают в красной мякоти.

Герман стоит в стороне и, кажется, даже не дышит. Смотрит на меня так, будто я не фарш готовлю, а творю что-то невероятное и волшебное.

Его пристальный взгляд заставляет меня прикусить кончик языка.

Я протягиваю руки к мисочке, в которой меня ждёт замоченный батон, и Герман с явным сомнением уточняет:

— Ты, значит, не шутила? Хлеб в котлетах?

Я и мои дети синхронно зыркаем на него, три пары глаз, полных священного негодования. Он вскидывает перед собой открытые ладони в защитном жесте и шепчет, отступая на шаг:

— Понял, понял. Молчу.

Макар закидывает в фарш растолчённый чёрный перец.

Аккуратно, чтобы не склеился в один комок, отжимаю батон от молока. Он должен остаться немного рассыпчатым, но все еще пропитанным белой влагой.

Добавляю хлебную массу.

Погружаю обе руки в прохладную, упругую массу и начинаю интенсивно замешивать, внимательно прислушиваясь к звукам.

Мама мне всегда говорила, что фарш должен звучать и на слух вкусно.

И да. Фарш под моими ладонями так аппетитно чавкает и хлюпает, что рот тут же заполняется слюной, а Герман в стороне, затаив дыхание, сглатывает.

Фарш очень податливый, сочный, приятный и даже уже сейчас невероятно вкусно пахнет — мясом, луком, перцем.

Вот я его хорошенько размешала, вымесила каждый сантиметр. Очищаю пальцы от липких остатков и с чувством выполненного долга передаю миску Макару.

Юля и Саша уже успели очистить стол от лишнего, вытереть его и высушить насухо — работают они очень слаженно. Понимают друг друга без слов.

Я протискиваюсь к раковине, чтобы помыть руки. Задеваю Германа плечом. Он шумно выдыхает, и его дыхание, теплое и влажное, касается моей шеи.

На секунду наши взгляды пересекаются, и в его глазах я читаю такую смесь вожделения и нежности.

Он протягивает ко мне руку, а затем убирает выбившуюся прядь волос за мое ухо. Его пальцы едва касаются кожи, а я вся вздрагиваю, будто от удара электрическим током. По кему бегут мурашки.

— Прекрати немедленно, — цыкаю я на него.

Но мой хриплый и вздрагивающий голос выдаёт мою взволнованность с головой.

Я резко отворачиваюсь и замираю с грязными руками перед раковиной, не в силах пошевелиться.

— Я тебе помогу, — шепчет Герман, почти касаясь губами моего уха, и тянется, чтобы открыть воду.

Его тело — меня за спиной. Не касается меня, но я чувствую его каждым сантиметром.

Он открывает кран, и под теплые струи я подставляю дрожащие руки.

— Самое главное, Герман Иванович, — говорит Макар, отвлекая гостя от меня своим невозмутимым тоном. Он зачерпывает из миски примерно четверть фарша. — Самое главное в котлетах — хорошенько отбить фарш.

— Отбить? — недоумевает Герман, отрывая от меня пылающий взгляд. — А фарш-то в чем провинился?

Макар хмыкает и с громким, упругим шлепком швыряет комок фарша на стол. Он повторяет это несколько раз, затем берет новый комок и снова приступает к ритуальному отбиванию.

— Я всю жизнь думал, что просто берешь фарш и лепишь котлеты, — недоумённо и даже с восхищением говорит Герман.