Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 40)

— Герман, сволочь ты бородатая, — почти беззлобно шипит в мою сторону Татьяна.

Я разворачиваюсь к ней, подаюсь всем корпусом через стол и шепчу так, чтобы слышали только мы двое:

— А раз ты так яростно возмущаешься, то сама понимаешь, что Макар — единственный, кто вполне может справиться с моей Анфисой.

— Я верю, что ничего у него не выйдет, — фыркает Татьяна и с новым энтузиазмом берется за вилку.

Я следую её примеру и накалываю последнюю, остывшую, но все так же божественную котлету.

Через десять минут я, сытый, довольный и благодарный всему миру, откидываюсь на спинку своего стула, складываю руки на забитом животе, прикрываю глаза и громко, блаженно выдыхаю.

— Это было… божественно.

Я замолкаю и, кажется, на секунду проваливаюсь в блаженную дремоту. Открываю глаза и вижу, что Татьяна уже стоит рядом и касается моего плеча.

— Вставай. Пошли.

— Что, — кокетничаю я, приоткрыв один глаз. — Ты меня уже выгоняешь? Котлетами накормила и выгоняешь? Негостеприимно.

Сашка тем временем кидает по половинке котлеты Бусе и Казанове под стол. Те с громким, чавкающим урчанием накидываются на угощение. Татьяна хмурится на эту вакханалию и повторяет тверже:

— Вставай.

А после разворачивается и неторопливо идет прочь из кухни. Я с преувеличенно тяжелым вздохом поднимаюсь.

Следую за Таней, мысленно готовясь к прощанию. Наверное, она права. Пообедал — уходи. Не стоит быть тем назойливым гостем, от которого все устали.

Во мне должна остаться для этой женщины хоть какая-то загадка, а не образ обжоры-прилипалы.

Но она идет… Она идет не в прихожую, а в сторону одной из комнат. Останавливается перед белой лакированной дверью, открывает ее и, обернувшись, строго командует:

— Заходи.

Я заглядываю внутрь. Небольшая, но уютная спальня в приятных бледно-розовых и кремовых тонах. На подоконнике — герань, на стене — вышитая картина, на аккуратной табуретке — сложенный домашний халат. Я понимаю, что Татьяна привела меня в свою спальню.

Я оглядываюсь и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Танюша, — шепчу я, поддаваясь к ней ближе, — даже детей не стесняешься? Сразу после обеда? Я, конечно, не против, но…

Татьяна с тихим и угрожающим щелчком закрывает за нами дверь, скрещивает руки на груди и, глядя на меня властным, хозяйским взглядом, отчеканивает:

— Раздевайся. И ложись.

52

— Ох, Танюша, какая ты шалунья…

Герман говорит это хриплым, нарочито томным голосом и медленно, с преувеличенной театральностью, расстёгивает верхние пуговицы своей дорогой, но помятой рубашки.

Его взгляд пристален, он, конечно, думает, что выглядит сейчас невероятно сексуальным и неотразимым греховодником.

Но реальность куда прозаичнее. У него от недосыпа заплетается чуток язык, глаза подёрнуты пеленой сонливости, а улыбка выходит не соблазнительной, а кривой, немного глупой, прямо как у пьяного.

— Мне все же немного совестно перед твоими детьми, — добавляет он, будто вспомнив о приличиях, и окончательно распахивает рубашку.

Я не свожу с него взгляда и лишь тихо вздыхаю.

Конечно, я смущена. И, конечно же, линия его мощной, покрытой легкой сединой груди, и рельеф напряжённого живота с выступающими кубиками будоражат во мне женское волнение.

Оно, горячее и сладкое, шевелится где-то внизу, но сейчас оно не может конкурировать с другим, более сильным чувством — материнской, женской заботой и лёгким беспокойством.

Мужчина передо мной — как большой, уставший ребёнок, который хочет казаться взрослым и опасным, а сам едва стоит на ногах от усталости и недосыпа.

Возраст у нас сейчас такой, что одна пропущенная ночь может свалить с ног.

Герман медленно стягивает с себя рубашку, поигрывая мышцами и приподнимая брови, и с размаху, как герой бразильского сериала, откидывает её на спинку моего старенького кресла.

— Иди ко мне, моя тигрица, — хрипло заявляет он, и в его голосе слышны помехи от усталости.

Я делаю шаг вперед, скрещиваю руки на груди и говорю твёрдо, словно врачь-реаниматолог:

— Раздевайся и ложись в кровать.

Он замирает с приоткрытым ртом.

— Хорошо, — вдруг соглашается он, и в его глазах вспыхивает азарт. — Для тебя я побуду сегодня послушным мальчиком.

Он лихо и размашисто расстёгивает ремень, и пряжка с громким, властным «клац» отскакивает в сторону. А после одним резким, почти бравадным движением расстёгивает ширинку.

Я сглатываю. По моим плечам и спине бегут предательские волны мурашек. Внизу живота по-прежнему сладко ноет, сжимаясь в тугой, тёплый комок.

Но нет, Таня, сейчас не время для этих горизонтальных игрищ. У меня на Германа совсем другие, куда более практичные планы.

Герман спускает брюки до половины мускулистых бёдер, и они, подчиняясь гравитации, тяжело соскальзывают на пол

И вот он уже стоит посреди моей скромной спальни в носках и чёрных трусах-боксёрах, туго обтягивающих его мощную фигуру.

Он возбуждён, это очевидно. Мой взгляд на секунду задерживается на выпирающем бугре, «солдате в полной боевой готовности», но усилием воли я поднимаю глаза на лицо Германа.

— Ложись, — повторяю я, указывая взглядом на застеленную кровать.

Герман недоумённо моргает. Он явно не понимает, что за странную игру я затеяла. Он вскидывает бровь, ожидая продолжения банкета. Я опять снисходительно вздыхаю, будто уставшая мать, и прохожу мимо него к кровати. Он резко хватает меня за запястье. Его пальцы горячие и цепкие.

Я останавливаюсь и строго, без улыбки, смотрю на него.

— Отпусти.

Он повинуется, разжимая пальцы, и растерянно бормочет:

— Танюша, что ты от меня хочешь?

Я подхожу к кровати, откидываю одеяло, разворачиваюсь к нему, отступаю на шаг и вновь, как сержант на плацу, командую:

— Ложись.

— Да ты у меня диктаторша, — хмыкает Герман, но в его глазах уже нет прежней уверенности. — Ну хорошо, давай сыграем сначала в твою игру. — Он улыбается шире, пытаясь вернуть себе утерянные позиции. — Но учти, потом я побуду диктатором.

Я в ответ лишь терпеливо киваю, как кивают капризному ребенку, который вот-вот уснёт. Он садится на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнут. Он поднимает на меня взгляд — уставший, вопрошающий.

— Ложись, — говорю я в третий раз, и в моём голосе уже звучит не приказ, а мягкое, но неумолимое убеждение.

Он с обречённым видом валится на спину. Я накрываю его одеялом с головой, а потом оттягиваю край до самого подбородка, как делала Сашке, когда он был маленьким. Наклоняюсь над ним, чувствуя, как от него пахнет дорогим парфюмом, смешанным с запахом котлет, и шепчу ему прямо в ухо:

— А теперь закрывай глаза.

Герман, прежде чем подчиниться, смотрит на меня сквозь прищуренные веки, пытаясь разгадать мой замысел. Но силы уже покидают его. Он с глубочайшим, почти стонущим выдохом закрывает глаза. Я выжидаю несколько секунд, наблюдая, как его лицо начинает расслабляться.

— А теперь спи, — приказываю я тихо.

Он глубоко выдыхает, переворачивается набок, прячет ладони под подушку, елозит колючей бородатой щекой по прохладной хлопковой наволочке и делает ещё один глубокий, утробный вдох.

— Божечки, — выдыхает он, и на его губах расплывается блаженная, детская улыбка. — Теперь я понял тебя… Хитро, Танюша… Хитро… Обезвредила…

И буквально за секунду его дыхание становится ровным и тяжёлым. Он ныряет в дремоту.

Я стою над ним несколько мгновений, поправляю одеяло на его могучих плечах, сглаживая складки. Затем на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двигаюсь к двери.

— Танюша... — сквозь сон, густым, почти неразборчивым шёпотом, произносит он.