Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 37)

— Ну давай, — говорю я, и в голосе звенит сталь. — Покажи мне чудеса женской магии и выгони Германа Ивановича. — Я вскидываю руку в сторону наглеца. — Выгони его!

Юля растерянно хлопает ресницами. Приоткрывает рот, закрывает его, косо смотрит на Германа, который ей с той же бесстыдной улыбкой подмигивает. Моя дочь густо краснеет, поджимает губы и обиженно шепчет:

— Уйдите, пожалуйста.

— Нет, не уйду, — Герман улыбается ещё шире и перехватывает пакеты с мясом поудобнее. — Мы, Юлечка, сейчас все вместе слепим самые вкусные котлеты на свете. Я все решил.

Юля смущается ещё сильнее. Тяжело, почти театрально, выдыхает и смотрит на меня умоляюще:

— Я не могу его выгнать.

А потом её взгляд перескакивает на Макара, который как раз натягивает на себя застиранную чёрную футболку с какой-то метал-группой.

— Макар! Давай ты! Выгоняй его! Ты же у нас... у нас здесь сейчас старший мужчина в доме!

— Какая ты очаровательная ябеда, Юля, — смеётся Герман и, словно хозяин, скрывается в коридоре, который ведёт на кухню.

Макар подтягивается, разминает плечи, и по его лицу бродит задумчивая улыбка.

— Что-то мне подсказывает, — говорит он, шагая мимо обиженной Юли, — что если я сейчас выгоню Германа Ивановича, то он опять придёт. Мне придётся его опять выгонять, а он опять придёт. И так до бесконечности. — Он оглядывается на меня, и я чувствую, как предательская улыбка пытается пробиться сквозь маску гнева. — Да и мама, кажется, совсем не против, чтобы на нашей кухне похозяйничал мужик.

Я на него прищуриваюсь:

— Язычок прикуси.

— Ну не против же, мам, — Макар ухмыляется. — Я давно тебя такой не видел.

— Какой? — спрашиваю я, уже чувствуя, как гнев потихоньку сменяется чем-то тёплым и нелепым.

— Счастливой, — просто отвечает мой сын.

И эти слова обезоруживают меня окончательно. Я стою в прихожей, в окружении детей и… мне хорошо.

Будто я этого утра всю жизнь и ждала.

49

Сердце у меня замирает, когда Танюшка, с деловитым и сосредоточенным видом настоящей жрицы, начинает вытаскивать из пакетов куски мяса и укладывать их на старую, но идеально чистую столешницу.

Смогу ли я угодить этой богине котлет? Или она одним взглядом и одной фразой растопчет моё хрупкое мужское эго в пыль?

— Так, — тихо и одобрительно произносит Таня, заглядывая во второй пакет. — Говядина и свинина.

Она аккуратно достает большой, свежий кусок свиной вырезки, разглядывает его с профессиональным прищуром, переворачивает в своих уверенных, но таких хрупких на вид руках и с глухим стуком кладет рядом с темно-красными, сочными кусками говядины.

— Я сказал мяснику, что мне для котлет, — спешно поясняю я, чувствуя необходимость оправдаться. — Боря сказал, что нужно и то, и другое.

— Боря? — Таня переводит на меня взгляд. В её серых, обычно таких спокойных глазах, сейчас мелькает тень интереса.

— Мой мясник, — киваю я, чувствуя себя немного глупо от этой фразы.

У меня теперь есть «мой мясник».

Какой-то усатый и пузатый Боря в три часа ночи стал частью моей личной жизни.

Татьяна молча кивает, одобряя или просто констатируя факт, и вновь ныряет в пакет.

Теперь она достает нежный кусок с тонкими, мраморными прожилками жира и кладет его на стол. Зрелище это завораживающее.

У окна Сашка, нахмурившись от сосредоточенности, с грохотом и ловкостью сборщика-механика прилаживает к столешнице старую, добротную ручную мясорубку.

— Разве не удобнее было бы прокрутить на электрической? — не удерживаюсь я от вопроса.

Сашка переводит на меня такой разочарованный и снисходительный взгляд, что я мгновенно теряюсь под его молчаливым подростковым презрением.

— Так фарш получается вкуснее, — веско заявляет он, как будто объявляет незыблемый закон мироздания, и с новым усилием закручивает струбцину.

— У нас есть электрическая мясорубка, — Юля вытаскивает из сетки увесистый пакет с луком и ставит его на стол. Она оглядывается на меня и пожимает плечами. — Но Сашка против электрических мясорубок. Не знаю, почему так.

Она вновь скрывается за дверцей холодильника и появляется с картонной коробкой белых яиц.

— Я же сказал, так вкуснее! — фыркает Сашка и замирает у окна в напряженном ожидании, скрестив руки на груди, как суровый страж мяса.

Макар тем временем без лишних слов достает с верхней полки навесного шкафчика глубокую эмалированную миску и с глухим стуком ставит её под выходное отверстие мясорубки.

После берет пару луковиц и начинает ловко, почти медитативно, сдирать с них шелуху. Движения у него точные.

У двери кухни, прижавшись друг к другу, застыли Буся и Казанова. Они сидят у моих ног и по очереди, с громким чавканьем, облизываются, не сводя глаз со стола.

И вот, ловлю себя на мысли: мне уютно. До жути, до боли в груди уютно. И я понимаю, что соскучился по этому чувству, когда семья — не абстрактное понятие, а вот эти вот люди вокруг — работает вместе, слаженно, как один живой организм. Ворчливый, местами ворчливый, но цельный.

В этом и есть смысл. Быть вместе. Готовить ужин вместе. В этом есть какая-то древняя, простая магия, которую так многие семьи теряют за грузом обид, рутины и скуки.

Они забывают, что вот такие воскресные утра на кухне могут быть теплее и дороже любого курорта.

Пусть Таня с детьми сейчас и не замечают этой магии, погруженные в свои задачи, но я чувствую её. Я чувствую их любовь, которая волнами расходится по этой маленькой, пропахшей луком и мясом кухне, и согревает меня до самых костей.

И я не могу сдержать глупой улыбки, которая расползается по моему лицу.

— Хорошее мясо, — наконец, констатирует Татьяна и подхватывает со стола огромный, отточенный до бритвенной остроты нож.

— Я старался, — выдыхаю я и тут же застываю.

Потому что Таня смотрит на меня. Смотрит прямо, пристально, с этим ножом в руке. И в этот момент она и впрямь выглядит как смертоносная богиня, капризную волю которой лучше не испытывать.

— Твой мясник постарался, — хмыкает она и подхватывает свиную вырезку. Ловким, уверенным движением она начинает резать её на аккуратные кубики, которые с глухим стуком падают в миску, которую ей молча подставил Макар.

— А я постарался, Танюшка, — не сдаюсь я, чувствуя, как нарастает азарт. — Чтобы этого мясника посреди ночи найти.

— Ну надо же, какой ты старательный, — фыркает Татьяна, но я чую кожей — в её голосе нет прежней едкой насмешки.

Там сквозит смущение. Женское, легкое, пьянящее смущение.

Что-то надоело мне без дела стоять, как мебель. Я делаю решительный шаг к столу. Я хочу стать частью этой семьи. Вот прямо сейчас.

— Может, и мне дельце найдется?

— Найдётся, — Юля подхватывает очищенную луковицу, с громким стуком кладет её на деревянную разделочную доску и, замахнувшись небольшим, но острым ножом, мило улыбается. — Помойте посуду.

Затем она хитрым взглядом показывает на раковину, а там меня ждет гора посуды. Тарелки, горы ложек и вилок, сковородки, стаканы и грязные кружки — всё это сложено в угрожающую, шаткую пирамиду.

В первый момент во мне вспыхивает возмущение. Я? Посуду мыть? Я хочу возмутиться, заявить, что я не посудомойка, что я никода в жизни не мыл посуду…

Но ведь я сам вызвался. Сам попросил работы. А настоящие мужчины, черт возьми, не ноют, как капризные девочки, и не боятся грязной работы.

А ещё на меня смотрит Татьяна. Смотрит с тем самым вызовом в глазах, с немым вопросом: «А что, босс, не потянешь? Слишком мелко для тебя?»

И я, глядя прямо в её удивлённые, чуть расширенные глаза, с вызовом отвечаю ей безмолвным взглядом. Медленно, с преувеличенной театральностью, я закатываю рукава рубашки и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Ну, что ж, — говорю я громко, на всю кухню. — Теперь я всем покажу, как Герман Иванович умеет мыть посуду.

Я уверен, что из меня получится идеальный посудомойщик.

И когда Татьяна вскидывает бровь, моё мимолетное возмущение окончательно сменяется чистым, безудержным азартом. Да, чёрт побери. Я покажу этой строптивой богине котлет, какой я крутой посудомойщик. Я буду лучшим посудомойщиком в её жизни.

50

Все же самое сексуальное зрелище — это мужчина у раковины. Я тайком поглядываю на сосредоточенного Германа, который старательно, с каким-то почти хирургическим вниманием, трет тарелку за тарелкой губкой.