Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 23)

Я видела, как напряглись его плечи, как дрогнули веки, как его большая ладонь вжалась в ее поясницу, будто боялся, что она уйдет.

Это был поцелуй отчаяния, голода, ярости. Я прочувствовала его всем своим нутром, каждой застарелой обидой, каждым невысказанным «вернись».

Но Татьяна говорит, что это была ложь. Игра. Циничный расчет за пять зарплат:

— Я сыграла для Германа его новую любимую женщину за премию размером в 5 зарплат.

И я… я решаю принять ее тихое вранье.

Боже, какая же она жалкая.

«За премию размером в пять зарплат».

Я сама довольно, горько хмыкаю. Звук вырывается хрипло и неуверенно. Значит, мой сын был прав: Герман устроил для всех нас грандиозную провокацию.

Ну что же, мой дорогой, у тебя вышло. Ты вывел меня из себя на все сто. Никогда прежде я не злилась так, как сегодня.

Даже тогда, когда швыряла его дорогущие рубашки из миланского бутика в наш идеальный сад, орала, что он «подлый мерзавец и изменщик», я… играла. Играла в сильную, но уставшую от брака женщину, которой нужен был глоток свободы.

А его возможные измены… они были просто удобным поводом, чтобы вырваться из бытовой рутины, где мы перестали замечать друг друга.

А он… он так легко ушел. Собрал свои рубашки в саду, деловито сложил в чемодан и уехал. Без слов. Без драмы. Значит, ему тоже нужна была эта пауза. Чтобы вспомнить.

Я поднимаю взгляд на него. Он стоит, засунув руки в карманы брюк, его профиль резок и непроницаем в потоках утреннего света из окна. Мой король. Всегда им был. И всегда им будет.

— Ты хочешь меня вернуть? — спрашиваю я, и в моем голосе прорезается тихое, давно забытое кокетство. И самоедство. Я чувствую, как уголки губ сами тянутся вверх.

Краем глаза вижу, как Татьяна торопливо, почти бегом, направляется к двери. Она нервно одергивает воротник своей дешевой блузки, пряча его под пиджаком. Ее движения выдают смущение и злость.

Да, да, проваливай. Ты здесь лишняя. Ты — всего лишь дешевая актриса, от которой нет никакого прока. Ты выполнила свою грошовую роль.

Я делаю шаг к Герману. Каблуки стучат по кафелю. Воздух снова пахнет им — древесиной, кожей, перцем. Моим мужчиной.

Он тяжело вздыхает, глядя на меня. В его карих глазах я читаю не привычную насмешку, а какую-то новую, глубокую усталость.

— Для начала я хотел напомнить, что я был твоим мужем, — говорит он тихо. — Что я был хорошим мужем. Хорошим отцом. И что я любил тебя, Марго.

Сердце сжимается в комок.

О, черт. Эти слова… они бьют точно в цель, в самое незащищенное место, которое я годами прикрывала броней из высокомерия и злости.

Я подхожу к нему почти вплотную. Беру его большие, теплые ладони в свои. Кожа его рук шершавая, знакомая до боли. Заглядываю в его темные глаза, в которых сейчас плещется та самая, редкая для него, печаль.

— Ты напомнил, — шепчу я и улыбаюсь. — Я скучала.

Татьяна тем временем останавливается у двери. Медленно оглядывается. И Герман…

Герман тоже оборачивается, будто почувствовав ее укоризненный и сердитый взгляд. Что, никак не отлипнет?

Какая же она противная, настырная баба! Ты получила свои пять зарплат — свали в туман! Сейчас Герман мой. Только мой.

— Герман Иванович, — говорит она, и ее голос звучит подчеркнуто официально, но я слышу в нем дрожь. — Я сейчас не могу приступить к своим рабочим обязанностям из-за разбитого монитора. Я для начала обращусь к офис-менеджеру с вопросом о покупке нового.

— Не беспокойся, Татьяна, — тихо и угрюмо говорит мой Герман. Его ладонь в моей руке вздрагивает и напрягается. — Монитор для тебя найдется.

— Хорошо, — отвечает Татьяна и усмехается одними уголками губ. — Я пока, в ожидании нового монитора, пойду выпью кофейку. Оставлю вас наконец с бывшей женой наедине.

Ах ты, гадина! Она опять сделала акцент на том, что я «бывшая»! Ну ничего, ничего…

Скоро я снова стану вновь официальной женой. Обязательно пришлю тебе приглашение на нашу свадьбу, замухрышка. В конверте с золоченой каймой.

Татьяна выходит.

Но Герман все еще смотрит не на меня, а на дверь, которая бесшумно закрылась за “фальшивкой”. В его затылке, в напряженной линии плеч — вопрос.

Я сжимаю его ладонь, заставляя вернуться ко мне.

— Герман, — шепчу я, заставляя свой голос звучать томно и ласково, как в лучшие наши дни. Он наконец переводит на меня взгляд. — Милый, отвези меня домой.

Он должен вернуться туда, где был счастлив. Туда, где выросли наши дети и где мы много смеялись и любили.

И сейчас он должен быть там, чтобы я окончательно перетянула его на свою сторону. Чтобы стерла из его памяти вкус чужого, фальшивого поцелуя. Чтобы напомнила вкус нашего.

Он молчит секунду, его взгляд скользит по моему лицу, по алым губам, по платью.

— Хорошо, Марго, — наконец говорит он. Его голос низок и, кажется, лишен насмешки. — Я отвезу тебя домой.

34

— Таня, — окликает меня Валентина, старший аналитик, когда я прохожу мимо их стола с чашкой кофе.

Я медленно останавливаюсь, спиной к ним, чувствуя, как по шее разливается предательский жар.

В воздухе витает сладковатый запах чая с лимоном и горьковатый — кофе.

— Садись к нам, — говорит в приказном тоне Галина Аркадьевна.

Я с напряженной улыбкой оглядываюсь. За маленьким столиком в углу сидит вся женская сборная: Валентина, Ирочка и сама Галина Аркадьевна, занявшая собой половину пространства.

— Галь, так у вас места нету, все занято, — тихо отвечаю я, делая вид, что собираюсь идти дальше.

— Ирка, — Галина Аркадьевна пихает локтем в бок притихшую Ирочку из нашего отдела, — ну-ка, метнись за стулом!

— Сейчас! — с готовностью отвечает та и подскакивает, будто ее ждали этого всю жизнь.

Ее светлые волосы подпрыгивают от резкого движения.

Через несколько секунд она уже подтаскивает к столу стул из соседнего ряда и широко, почти восторженно, улыбается мне:

— Садитесь, Татьяна! — и указывает руками на сиденье, будто это трон.

— Садись, садись, — кивает Валентина и прищуривается, поправляя очки на носу.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь под натиском этого женского любопытства, и медленно опускаюсь на стул между Галиной Аркадьевной и Валентиной. Между ними я чувствую себя как между молотом и наковальней. Делаю глоток горького, почти обжигающего кофе. Он кажется сегодня особенно отвратительным.

Кафе под ироничным названием «Столовая» расположилась на первом этаже бизнес-центра, прямо у выхода.

За огромными стеклянными стенами можно наблюдать, как входят и выходят люди из главных дверей. Сейчас за стеклом мелькают силуэты в деловых костюмах, и мне кажется, что вот-вот среди них появится знакомый властный профиль с седой бородой.

— Ты все-таки не соврала… — тихо, словно сообщая государственную тайну, начинает Галина Аркадьевна. Ее круглое лицо с ядреными черными волосами, собранными в тугой пучок, наклоняется ко мне, — не соврала, что у вас с нашим Герочкой шуры-муры?

Я молча вновь делаю глоток кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

— Да там такие шуры-муры, похоже, что аж бывшая прибежала на разборки, — хмыкает Валентина с другой стороны.

— А я, — подает голос Ирочка, садясь напротив и подпирая свое хорошенькое, юное личико кулачками, — я думала, что Герман Иванович с Катькой мутит.

— С Катькой он и мутит, — мрачно отвечаю я и с громким, раздражающе громким стуком оставляю чашку на блюдце. Поджимаю губы и смотрю в сторону, мимо любопытных глаз коллег, на проезжающую за окном машину.

— Тогда я ничего не понимаю, — горестно вздыхает Ира, и плечи ее разочарованно поникают.

— Да я тоже ничего не понимаю! — Галина Аркадьевна качает головой, и вот ее мясистый локоть уже тычется мне в бок. — Танька, колись! Бывшая жена, девочки, ее чуть не прибила, а она сидит и ничего нам не рассказываешь. Мы тебе не подруги, что ли?

— Да нечего мне, девочки, рассказывать, — повышаю я голос, чувствуя, как в горле снова встает ком. — Кроме того, что, похоже, наш Герочка все-таки к мымре… то есть, к своей бывшей жене вернется.

Девочки рты открывают. Руки все, как одна, прижимают к груди в немом возмущении. Переглядываются и вновь смотрят на меня.

— А как же ты? — удивленно вопрошает Валентина. — Тебя что, кинул?