Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 22)

В воздухе висит звенящая тишина, и в этой тишине слышно, как у меня в груди колотится сердце — глухо и предательски громко.

Герман отталкивается плечом от косяка. Его движение плавное, хищное, полное той самой мужской уверенности, что сводит с ума и бесит одновременно. Он заходит в кабинет, и его широкая фигура в идеально сидящем костюме все ближе и ближе к Марго.

Марго всем телом разворачивается к нему.

Кажется, сейчас начнутся брачные игры двух великовозрастных дураков, которые друг друга стоят.

Увы, я должна признать — Марго идеально подходит для Германа, а Герман идеально подходит для Марго.

Но я не хочу быть свидетелем их разборок, их ссоры и их будущего, почти неизбежного примирения. Поэтому я стараюсь бесшумно подняться с кресла.

Отрываю свою пятую точку от мягкой, продавленной обивки миллиметр за миллиметром.

Молюсь всем богам, чтобы старое офисное кресло не издало ни единого предательского скрипа.

Молюсь, чтобы Марго и Герман забыли о моем существовании. Я должна бесшумно ретироваться. Бесшумно исчезнуть из отдела аналитики, как призрак, как никчемный реквизит, чья роль сыграна.

— Потому что ты должен быть рядом со мной! — ультимативно заявляет Марго и для убедительности топает ногой.

Ее острый каблук громко и злобно стучит по кафелю, и я вздрагиваю.

А я продолжаю приподнимать попу, которая сейчас кажется невероятно тяжелой и огромной. Помогаю себе руками, которыми опираюсь о край стола. Чувствую под пальцами холод лакированной ДСП-поверхности.

— Мне тебе напомнить, — хмыкает Герман, и в его голосе — ядовитая усмешка, — как ты выкидывала мои вещи из окна в сад и кричала, что больше не желаешь меня видеть никогда и ни за что? И что я, цитирую, «сдохну от гонореи»? Вспомни свои пожелания.

— А ты особо и не расстроился! — рявкает Марго и делает широкий шаг к Герману, вскидывая руки в стороны, будто готовясь взлететь. — Ты вышел в сад, собрал свои рубашечки в чемодан и пошёл себе. Деловой такой. Без единого слова!

Я наконец-то на ногах. Тихонечко, сантиметр за сантиметром, отодвигаю кресло от стола. Оно все-таки издает жалобный, похожий на стон скрип. Я замираю, затаив дыхание.

— А зачем мне быть рядом с женщиной, которая выгоняет меня из моего же дома и обвиняет во всех грехах, не желая ничего слушать? — парирует Герман, его баритон становится громче, глубже. — Вот я и ушел. Потому что достала!

— А ты и не пытался ничего мне объяснить! — почти взвизгивает Марго.

Я бочком, прижимаясь к стене, как самый настоящий шпион, выхожу из-за стола. Мой путь лежит к выходу, но между мной и дверью стоит шкаф со старыми отчетами.

Я начинаю двигаться вдоль него, надеясь использовать его как прикрытие.

— Да ты мне со своими скандалами каждый вечер осточертела! — переходит на крик и Герман. — Ты меня с порога криками встречала! «Где шлялся? А где ты шлялся? А-а-а?»

Жаль, что я не умею телепортироваться.

— Да сколько раз я тебе говорил, — он уже не говорит, а рявкает, вновь приближаясь к Марго, — у меня были деловые встречи! Сложные встречи, ёлки-палки! Но тебе было начхать! Ты себе, вашу машу, придумала каких-то баб, с которыми я кувыркался!

— А ты не отрицал того, что был с бабами! — кричит Марго в ответ и тоже делает шаг навстречу.

И я понимаю, что расстояние между ними сокращается с угрожающей скоростью.

Я сейчас точно в этой ссоре лишняя, и мне стоит побыстрее свалить, иначе я стану свидетелем не только их криков, но и их страстного, жаркого, яростного поцелуя.

А я не хочу этого видеть. Мне будет больно. Мне будет обидно. Я же все-таки безответно влюбленная женщина.

— Я тебе один раз сказал, что я тебе не изменял, — Герман тоже переходит на крик, и его слова гулко отдаются в моей пустой грудной клетке. — И тебе этого должно было быть достаточно!

— Да неужели?! — верещит в ответ Марго.

А я тем временем ползу по стеночке, к шкафу с архивами. Я уже почти у цели.

— Я никогда не был и не буду попугаем, который будет жалко оправдываться за то, чего не делал! — гремит Герман. — Раз ты решила поверить в то, что я тебе изменяю, значит, пусть так и будет! У меня в жизни был тяжёлый период! Я мог всё потерять! Я тут пахал по двадцать четыре часа, я сутками не спал! Какие бабы, Марго?! Если кто меня и "любил" в это время, так это были налоговики, кредиторы, аудиторы!

— А это тогда кто?! — Марго резким, отточенным движением скидывает в мою сторону руку с идеально острым ногтем. — Это не твоя баба?!

Я замираю у шкафа, бледная, испуганная тень с огромными глазами. Нервно сглатываю комок унижения и жалости к себе.

Ярость и обвинения в голосе Марго так убедительны, что я на секунду и сама готова поверить, что была любовницей Германа еще до его развода.

— А это кто, если не твоя баба?! — повторяет Марго криком, тыча пальцем в мою сторону.

И странно, что она прицепилась именно ко мне, а не к Кате, по которой с первого взгляда ясно — она любовница Германа. Наверное, мое «несоответствие» статусу делает ее еще более яростной.

— Да я её имя узнал только вчера! — гаркает Герман.

И мое сердце в груди окончательно лопается, как мыльный пузырь. Тихий, едва слышный хлопок. И внутри — пустота.

Конец игре. «Танюша Герочке» больше не нужна. Правда вскрыта, карточный домик рассыпался.

— Я тебя не понимаю! — продолжает кричать Марго, разводя руками.

И тут Герман резко разворачивается в мою сторону. Его лицо искажено гримасой чистого, несдержанного гнева. Он смотрит на меня, и в его черных от злости глазах нет ни капли той милой растерянности, что была в нем во время нашего поцелуя.

Он смотрит на меня, как на досадную помеху.

— Объясни моей бывшей, что здесь происходит, — сквозь стиснутые зубы, тихо.

Вот и все. Я смотрю на Германа и понимаю.

Наша “история любви” закончилась, так и не начавшись. Я подарила ему мой самый лучший, самый честный поцелуй за последние десять лет.

Но… он все равно принадлежит Марго. Яростной, высокой, красивой Марго. Какая грустная и печальная история. И как сладко я сегодня буду плакать в подушку, проклиная весь мир.

А послезавтра утром я опять встану, приготовлю для Сашки завтрак, накормлю Бусю и погуляю с ней в тоскливом одиночестве. И с чувством проживу эти несколько дней. Я давно не страдала по мужику. Я соскучилась по этой ревности и печали.

А потом вновь у меня начнется обычная, скучная, серая жизнь без каких-либо всплесков эмоций.

Я делаю глубокий вдох, проглатывая подступившие к горлу слезы. Выпрямляю спину. Смотрю несколько секунд на Германа, чьи глаза, все еще черные от гнева и злости, горько усмехаюсь и перевожу взгляд на Марго.

— Все это был обман, — тихо, но очень четко заявляю я. Голос мой звучит чуждо, но он не дрожит. — С самого начала. Я была фальшивкой. Я была приманкой.

В глазах Марго — неподдельное удивление и растерянность. Она действительно поверила в то, что я могу быть любимой женщиной Германа.

Сейчас она никак не может понять и осознать мое признание, что между мной и ее бывшим мужем ничего не было и быть не может. Что я лишь играла роль.

Она не верит. Она не понимает. Она недоумевает. Она в растерянности смотрит на Германа, потом на меня, затем прижимает кулаки к вискам, закрывает глаза и сипло шепчет:

— Ну вы же целовались… Я видела…

Она распахивает глаза. И мрачно, с новой силой, смотрит на меня, будто пытаясь разглядеть правду в моем бледном, испуганном лице.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как на душе становится пусто и холодно. И лгу. В последний раз лгу ради него. Пусть будет счастлив со своей королевой, а мне было достаточно и одного поцелуя.

— Это было… частью сделки, — говорю я, глядя прямо на нее. — Часть обмана. Чтобы вывести тебя из равновесия. Чтобы ты… взбесилась.

33

Татьяна… была фальшивкой? Вся эта история с «новой любовью» — спектакль? Постановка?

Я медленно выдыхаю, заставляя легкие работать, заставляя мозг шевелиться сквозь тупой шок.

Герман.

Этот бесстыжий, бородатый, гениальный урод. Он решил меня… встряхнуть? Напомнить, что я и он были мужем и женой?

Так, по-хамски, по-германовски, вывернув мне душу наизнанку искомой ревностью и унижением, ткнуть носом в то, что мы были родными людьми? Что мы прожили вместе двадцать пять лет жизни, ссор, смеха, ночей, рождений детей, скандалов, страсти, которая выжигала дотла?

Но я видела этот поцелуй.

Я видела, как он прижимал к себе Таню.

Это не была игра. Не была! Я знаю каждую его ухмылку, каждый жест, каждый вздох.