Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 61)
Первые минуты после катастрофы сравнишь разве что с сокрушительным нокаутом на ринге. Тут и страх, и пронзительная боль, и запоздалая бессильная ярость, всего намешано понемножку, разобраться в своих ощущениях нельзя, а неумолимый строгий рефери отсчитывает секунды, и с последним взмахом его руки тебе окончательная крышка.
Сосредоточиться необыкновенно тяжело, мысли скачут наподобие голодных взбесившихся блох. Много ведь раз думал о возможном провале, загодя планировал всяческие способы и варианты защиты. Обязан, казалось бы, вести себя с должным благоразумием. Не теряться, не впадать в истерику.
И все же срываешься на глупейшие выходки. По-мальчишески дерзишь тюремщикам во время обыска, требуешь для какого-то дьявола предъявления ордера на арест. Будто от паршивой этой бумажки с печатью сделается тебе легче.
В конечном счете все решает одно-единственное обстоятельство: что известно о нем на Гороховой. Если провал случаен, если взяли за нарушение границы, не все потеряно, есть еще надежда.
От червонцев он категорически открестился. За оружие ему, ясное дело, должны припаять лишний годик или два, с этим положено смириться. Причину своего вояжа он придумал достаточно вескую. Теперь надо жать на человеколюбие, на гуманные чувства и злосчастную свою долю, благо корнет, слава всевышнему, расстрелян и проверить им будет затруднительно.
Хуже, если информация у них основательная, если знают о генерале, о мюнхенской типографии и всем прочем. Тогда перспектива попросту говоря безнадежна. Тянуть он будет изо всех сил, поторгуется с костлявой старухой смертью, выгадывая неделю за неделей, а концовка более или менее очевидна: поставят его к стенке, спишут в расход.
Следователь внушил ему смешанное чувство надежды и тревоги. В меру вежлив, не очень-то, видно, искушен в хитростях допроса с ловушками, из молоденьких, из начинающих волкодавов.
С ходу попытался его ошарашить, назвав Эдуардом Алексеевичем Дерновым. Цели своей не достиг, но и не смутился, даже глазом не моргнул. Черт его разберет, блеф это обычный или попытка изловить его на мнимой неудаче, какие бывают и у опытных мастеров.
В Дерновых он когда-то хаживал, было такое, да быльем поросло. Нельзя никак пришить ему и Георгия Георгиевича Дорна, свирепого контрразведчика в штабе Юденича. Наведут соответствующие справки и получат ответ, что означенный Георгий Георгиевич Дорн, бывший штабс-капитан и георгиевский кавалер, нанялся к французам в иностранный легион, усмиряет чернокожих где-то в Марокко.
Любовную его новеллу следователь проглотил без возражений. Записывал все в протокол, изредка переспрашивал, к подробностям был равнодушен. Не спросил даже, как зовут его возлюбленную, хотя должен бы заинтересоваться.
Под занавес ни с того ни с сего намекнул, что ни единому его слову веры нет. Подпись, оказывается, ученическая, недостаточно, мол, тренировались. Вот и пойми его, что он за фрукт, этот следователь. По виду вроде бы неопытный новичок, звезд с неба не хватает, но ежели ставил задачей взвинтить ему нервы, то великолепно в этом преуспел.
Все было плохо, как ни прикидывай.
Сиди в одиночной камере, гадай, старайся додуматься, с какого конца хотят тебя разматывать, и все равно додуматься не сумеешь. Игра-то идет не на равных, игра идет втемную.
А первопричиной катастрофы явилась, конечно, проклятая генеральская самоуверенность. Надо же дойти до такого кретинизма, чтобы отправить его на поиски человека, который расстрелян еще полгода назад! «Езжайте, голубчик, в Смоленск, корнета я лично знаю. Это отличный боевой офицер, очень нам пригодится». Вот и съездил на свою погибель, вот и доверился хваленой генеральской интуиции, которой так любит хвастаться Петр Владимирович.
Глухое раздражение против Глазенапа мешало сосредоточиться. Он гнал его прочь, сознавая, что нет никакой пользы искать виновника провала, и не мог ничего с собой поделать. Воображение невольно рисовало картины безмятежной генеральской жизни в Кобурге, в резиденции императора и императрицы, в полнейшей безопасности.
Устроился небось Петр Владимирович с комфортом, об этом сей гусь никогда не забывает, ни при каких обстоятельствах. С утра у него визиты к влиятельным особам, деловые совещания, встречи, затем программа неофициальная, окутанная, как обычно, таинственной многозначительностью. Вечера, конечно, проводит за ломберным столиком или в постели какой-нибудь модной потаскушки, благо к косоглазой своей баронессе давно успел охладеть.
Узнав о провале в Ленинграде, его превосходительство тяжко вздохнет, сделает скорбное лицо, как бы призывая небо в свидетели великой его печали. И спустя недельку-другую... забудет обо всем, вычеркнет начисто из памяти. Ему не впервой забывать своих соратников в беде. Забывать и даже публично охаивать их имена, обвиняя в трусости, в пренебрежении его советами, чуть ли не в измене. Сам-то трус первостатейный, всем это известно, а выходит всегда сухим из воды.
Раздражение против Глазенапа внезапно выхлестнулось в лютую злобу, стало трудно дышать.
Почему, собственно, должен он гибнуть в застенках Чека, когда другие будут пользоваться всеми благами жизни? Во имя чего, ради каких высоких идеалов? Памятника все равно не поставят, в святые не произведут, даже доброго слова не скажут. Просто вычеркнут из списка живущих — и кончен бал. И больше ничего не будет.
В таком разе и он сумеет хлопнуть дверью на прощание. Эффектно хлопнуть, со звоном. За правду о генерале Глазенапе, за тайну мюнхенской типографии, где фабрикуются советские червонцы, за берлинские адреса и явки чекисты дорого дадут.
И многое другое, крайне интересное для большевистской разведки, способен он рассказать на следствии. Не даром, разумеется, не из любви к диктатуре пролетариата. В обмен на жизнь. Другие условия его не интересуют, только в обмен на жизнь.
Рассказывать он будет постепенно, торопиться его не заставят. Мало ли что, вдруг улыбнется фортуна, и тогда главное он оставит при себе, чтобы иметь право вернуться с гордо поднятой головой. Пусть дадут ему гарантию, вот что важнее всего, твердую, надежную гарантию.
Мальчишка-следователь для решительного объяснения не годится. Когда дойдет дело до сдачи позиций, надо требовать свидания с самим Мессингом. Про него рассказывают, что он соратник и ученик Дзержинского, был когда-то председателем Московской Чека. Тем лучше, значит, умный человек, а с умным человеком скорей найдешь общий язык.
На худой конец он будет вести переговоры с начальником здешней контрразведки. Вопрос поставит на попа, без лишних слов, — вы мне сохраняете жизнь, а я выкладываю немало ценнейших для вас сведений. Выгода при этом обоюдная, никто в накладе не остается, все довольны. Как говорится, баш на баш.
Должны чекисты клюнуть на столь заманчивое предложение, обязательно должны. Неужто они не согласятся?
18
Нет, не согласились. Не пожелали и разговаривать о каких-то полюбовных соглашениях, брезгливо поморщились.
Аресты распространителей фальшивых червонцев в Ленинграде совпали с обнаружением первоисточника этой злонамеренной диверсии, имеющей целью расстройство финансов СССР.
Компетентные наши органы получили достоверную информацию об организаторах и вдохновителях подпольного изготовления советских банковских билетов десятирублевого достоинства. Ими, как и предполагалось с самого начала, были белогвардейцы — злобные враги Советской власти.
Некие Садатарашвили и Карумидзе в преступном сговоре с владельцем мюнхенской типографии фашистом Шнейдером взяли на себя обязанности непосредственных фальшивомонетчиков. Изготовили формы и клише, раздобыли пять тонн бумаги с водяными знаками. Реализацией поддельных денег на советской территории занялись приближенные «императора Кирилла I», среди которых особой активностью выделялся генерал Глазенап.
ГПУ были известны фамилии, клички, адреса явочных квартир и места хранения фальшивок.
В Берлине, на углу Нюрнбергерштрассе и Фюхтерштрассе, в ресторане Петра Стольникова, бывшего кавалергарда, преступники встречались и обсуждали свои грязные делишки. На квартире Льва Трапезникова, жительствующего на Иоахим-Фридрихштрассе, в специально оборудованном тайнике, они хранили пачки с поддельными червонцами.
Бывший сенатор Российской империи Михаил Викторович Арцимович с сыном своим Георгием, бывшим ротмистром лейб-гвардии кирасирского полка, заведовал убежищем для агентуры, следующей в Советский Союз, приспособив под него собственное родовое поместье близ Либавы.
Светлейший князь Анатолий Ливен, председатель «Общества взаимопомощи бывших российских военнослужащих», устроил такое же тайное убежище в Риге, у себя на квартире.
Известно стало чекистам и подлинное имя арестованного в Ленинграде агента генерала Глазенапа. Им оказался бывший штабс-ротмистр царской армии Альберт Христианович Шиллер, он же Серый Волк, он же Эдуард Дернов, он же Николай Попов, он же Александр Гринберг.
Информация, которой располагала советская разведка, была убийственно точной и совершенно неопровержимой.
Финансировал Садатарашвили и Карумидзе, с готовностью ссудив этих негодяев оборотными средствами, известный антисоветчик Генри Детердинг, мультимиллионер, глава нефтяного концерна «Роял Дейч Шелл».