Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 60)

— Ну что ж, решайте теперь. Разберитесь в собственных чувствах, трезво оцените свои поступки. Хочу, кстати, предупредить, что вранье сослужит вам плохую службу, когда дойдет дело до суда...

— Я говорил одну лишь правду, гражданин следователь!

— И привирали при этом...

Отправив Карташева в камеру, Сергей Цаплин устроил себе маленькую передышку. Спустился в буфет, выпил горячего чаю, с удовольствием пробежался по безлюдному в поздний час Адмиралтейскому проспекту.

Еще допрашивая подпоручика, он ловил себя на том, что все время думает о предстоящем нелегком разговоре. Как его лучше построить, этот разговор? Предупреждение начальника КРО было не случайным — от первой встречи многое зависит. Надо ошеломить его с самого начала. Пусть не воображает о себе чрезмерно. И иллюзий пусть не строит. Песенка его спета.

Внешность этого субъекта целиком совпадала с приметами, сообщенными в Ориентировке. Среднего росточка, широкоплечий, плотный, волосы русые, уши маленькие, немного приплюснутые, как у боксера. Вот только глаза не просто серые, а какие-то острые, пронзительные, ястребиные.

Держится спокойно, без робости и заискивающих улыбок. Успел, видно, обдумать линию поведения, изготовился.

— Садитесь, Эдуард Алексеевич, — любезно пригласил Сергей Цаплин. — И давайте знакомиться, беседы нас ждут длительные...

В ястребиных глазах не отразилось ровным счетом ничего — ни удивления, ни испуга.

— Я не Эдуард Алексеевич и никогда таковым не был. Меня, по-видимому, принимают здесь за кого-то другого, произошла, по-видимому, ошибка. Этим, надо думать, объясняется и мой арест...

— Вот как! Это становится интригующим. Значит, вы не Дернов, не Эдуард Алексеевич? Кто же вы в таком случае? Быть может, Попов или Георгий Георгиевич Дорн? Кличек и фамилий у вас, кажется, было вполне достаточно...

Немедленно последовал ответный ход, причем с явным желанием перехватить инициативу.

— Во всем цивилизованном мире принято считать, что арестованный не обязан представляться своему следователю. Так же, впрочем, как и доказывать свою невиновность. В ГПУ, разумеется, иные правила... Хватают человека на трамвайной остановке, грубо вталкивают в машину, везут в тюрьму...

— Ого, да вы изволили рассердиться на ГПУ! — Сергей Цаплин не скрывал иронии. — Согласен, обошлись с вами не совсем учтиво. Однако и вы вели себя не лучшим образом. Судите сами, тайком переходите нашу государственную границу, мотаетесь из поезда в поезд, из города в город, да еще с браунингом за пазухой, с фальшивыми советскими червонцами. Вряд ли при таком образе действий можно рассчитывать на любезности со стороны представителей власти...

Большего пока говорить не следовало. Пусть чувствует, что известно о нем многое, что с фокусами номер не пройдет.

— Итак, займемся формальностями. Эдуардом Дерновым вы называться не желаете, документов, удостоверяющих личность, обнаружено не было. Выходит, считать вас лицом безымянным?

— Зачем же? У меня есть и имя, и фамилия.

— Прекрасно! Стало быть, назовите себя, и не будем напрасно терять время.

— Фамилия моя Гринберг, зовут меня Александром Карловичем. Признаю чистосердечно, советскую границу я перешел на свой страх и риск, за что готов нести ответственность. Хотел бы при этом заметить, гражданин следователь, что выбора у меня не было. Либо пойти в обход существующих законов, либо навеки отказаться от возможности увидеть самое дорогое для меня существо. Каюсь, устоять перед искушением не сумел...

История, которую терпеливо выслушал и записал в протокол Сергей Цаплин, имела ярко выраженную романтическую окраску.

С несчастной любовью, с многолетней тягостной разлукой, с письмами, отправленными через третьи руки, и всеми другими признаками жанра. Если бы не знать, кто ее рассказывает, эту историю, невольно поддался бы сочувственному настроению.

В протоколе допроса она заняла несколько страниц, а в кратком изложении выглядела примерно так.

Александр Карлович Гринберг, как и тысячи других бывших русских офицеров, лишенный родной почвы эмигрант. Имел глупость участвовать в битвах гражданской войны на юге России, эвакуировался с разбитым войском барона Врангеля. Досыта хватил нужды и всяческих лишений, как материальных, так и нравственных, голодал, холодал, но в последние годы материальное положение несколько улучшилось.

Жительствует постоянно в городе Данциге, служит в крупной коммерческой фирме, занятой экспортом сельскохозяйственных машин.

Ему уже тридцать восьмой год, молодость давно позади, и до сих пор он одинок. Невеста осталась в России. Лет пять он не имел о ней никаких известий, а затем случайно выяснил, что она в Смоленске, что любит его по-прежнему, что с нетерпением ждет.

Сообщил обо всем этом сослуживец. С помощью сослуживца, кстати, шла и переписка.

Перейдя линию советской границы по тропинке, указанной контрабандистами, он добрался до Пскова без приключений. На псковском вокзале, при покупке билета, ему почудилось, что за ним установлено наблюдение. Этим, собственно, и объясняются некоторые странности его маршрута, на которые изволил намекнуть следователь, сказав, что он мотался с поезда на поезд.

В Смоленске, увы, караулило жестокое разочарование. Невесты своей он не нашел, так как точный адрес был неизвестен.

Вдобавок ему сообщили, что сослуживец, оказывается, успел переехать на жительство в далекую Сибирь. Так что вышла полная неудача: ни единого знакомого во всем городе, даже поговорить не с кем.

С гражданином Карташевым знакомство у него шапочное, случайное. Обратился к нему потому, что не видел иного выхода. Вынужден был просить убежища на ночь, исчерпал все свои физические силы.

Нет, с бывшим генералом Глазенапом не имеет чести быть знакомым. Осведомлен, что живет он в Данциге, читал в газетах об эмигрантских собраниях, на которых Глазенап выступает с речами, а лично встретиться случая не представилось. Политика, сказать по совести, вне сферы его жизненных интересов. И без нее у каждого хватает забот.

Относительно того, что червонцы поддельны, он впервые услышал от следователя. Выходит, его обманули бессовестные рижские спекулянты с черной биржи. Собираясь в свой рискованный вояж, он снял с банковского счета все сбережения. Знающие люди посоветовали обменять их на советские деньги, вот он и послушался, обменял.

Оружие всегда при нем, это у него в крови. В Советском Союзе и тем паче хотелось чувствовать себя независимым от капризов фортуны.

Откровенно говоря, он твердо решил пустить себе пулю в лоб, живым в руки чекистов не даваться. К несчастью, сцапали его с удивительным проворством, пальцем не успел шевельнуть.

Сергей Цаплин слушал молча, не переспрашивая. Записывал все в протокол и отношения своего к наспех сочиненной легенде никак не выражал. Не стал придираться к бросающимся в глаза несуразностям, не ловил и на очевидных противоречиях.

Лишь в конце допроса, дав расписаться под каждой страничкой протокола, заметил как бы к слову:

— А тренировались вы маловато, Александр Карлович...

— О чем вы, гражданин следователь? О какой тренировке?

— Подпись у вас чересчур старательная, — сказал Сергей Цаплин с озабоченным выражением лица. — На ученическое чистописание смахивает. Надо было хорошенько потренироваться... Времени у вас было достаточно, никто вас не подгонял, можно было набить руку...

Ястребиные глаза на какой-то миг дрогнули, что-то в них мелькнуло, смахивающее на растерянность, и это было, пожалуй, самым ощутимым результатом их первой встречи.

17

Сбылось! В Ленинграде как раз все и сбылось, в Ленинграде!

Жалкие обыватели, склонные к мистицизму и суевериям, смешили его, ни в бога, ни в дьявола он сроду не верил, но смутное предчувствие всегда томило душу. Так уж устроен человек, ничего тут не поделаешь. Еще с осени 1922 года, с молодеческой пробы сил, которую затеял он, отправившись в рискованное путешествие по Совдепии, — целых шесть лет томило, не успокаивалось.

Удивительная, просто неслыханная удача сопутствовала ему в той осенней поездке. В Москве жил с месяц, почти легально, в открытую, обнахалившись настолько, что прогуливался под окнами серого дома на Лубянке, на Кавказе побывал, в городах Поволжья. Только на невских берегах чувствовал себя отвратительно. Нервничал без всякой видимой причины, делал непростительные глупейшие ошибки, стремился любой ценой поскорее смотать удочки.

Не зря, видно, толкуют о таинственных, необъяснимых феноменах человеческой психики. Смеяться над ними грешно, их надо учитывать, потому что лбом стенку прошибить нельзя! К нему-то, увы, это не имеет теперь отношения. Ему теперь поздно что-либо учитывать — самое худшее свершилось.

Катастрофа в ночные часы, когда он рыскал по Ленинграду наподобие затравленного, обезумевшего зверя, выглядела бы, наверно, заслуженной расплатой за утрату равновесия. Поделом вору и му́ка — управляй своими нервами, держи себя на боевом взводе, ни в коем случае не раскисай

Однако чекисты предпочли для ареста утро. Будто в издевку оставили ему несколько шансов, дали возможность малость отоспаться у Карташева и привести себя в порядок.

Впрочем, на бесчеловечные издевки они времени тратить не захотят. Товарищи это деловые, строгие рационалисты и прагматики. Им нужна была его явочная квартира, его ленинградские связи, рвать они любят с корнем, подчистую. Теперь-то, конечно, схвачен и подпоручик, отвертеться ему не позволят. Выявили явку и нанесли свой удар.