Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 63)

Произнеся эту тираду, следователь вызвал конвоира и приказал отвести его обратно в камеру. Не пожелал выслушивать каких-либо объяснений, только саркастически кривил губы, давая понять, что ни в грош не ставит его слова.

Разочарование было оглушительным, потому что все его замыслы мгновенно сорвались. С досады возникла мысль о голодовке в знак протеста, но он ее тотчас отогнал.

Кому и что он докажет голодовкой? Лишь ослабит самого себя, израсходует последнюю энергию, которая еще понадобится в борьбе за жизнь, за спасение.

Знали о нем на Гороховой многое.

Настоящее его имя и то успели разузнать, не говоря уж о конспиративных кличках и псевдонимах. С первого шага по их земле вели за ним наблюдение, не спускали глаз ни днем, ни ночью, а он, тупоголовый болван, вздумал отделаться пошлой любовной новеллой об одиночестве и неразделенных чувствах. Нетрудно вообразить, как потешались они, читая его наивные показания о целях поездки в Смоленск.

Серый Волк — и вдруг пылкий, влюбленный вздыхатель! Есть над чем посмеяться!

Спасение зависело от степени осведомленности чекистов.

Подпоручика Карташева они схватили, но тот лишнего ничего сказать не может, просто нечего ему сказать. Схвачен, по-видимому, и верный генеральский холоп Федотов, что здорово осложняет ситуацию. Единственная надежда на кремневую натуру Федора Игнатьевича. Этот лишнего не наболтает, запираться будет до конца, до последнего издыхания.

Всего знать они просто не в состоянии. Если бы имели информацию, давно бы постарались ликвидировать мюнхенскую затею. Достаточно для этого заявить протест по дипломатическим каналам, и с фальшивками будет кончено. Вмешается полиция, зашумит левая пресса, скандал поневоле заставит сворачивать манатки. Раз этого не случилось до сих пор, раз все тихо и спокойно — стало быть, не успели докопаться до самого главного, Подозревают, конечно, не могут не подозревать, но точной информации у них нет.

Его кто-то выдал с потрохами — это тоже бесспорный факт. Фамилию сообщил, клички и все прочее, вплоть до маршрута путешествия. Одно из двух: либо в друзья к Петру Владимировичу затесался ловкий осведомитель, либо у англичан, в тихом учреждении Реджинальда Стиорса, есть агент-двойник. Одинаково скверно и то и другое — его выдали советским разведчикам.

Напрасно послушал он совета генерала и связался с англичанами. Хваленая их секретная служба слишком часто дает осечки, особенно в единоборстве с русской контрразведкой.

Пошел бы самостоятельно, ни с кем не связываясь, как хаживал в прошлые разы, и все бы обошлось благополучно. В полном бы порядке вернулся, неизменно удачливым Серым Волком.

Правда, сожаления эти теперь бесполезны. Растравливаешь себя, накручиваешь нервную систему, а пользы никакой. Теперь решающим стало другое. Важно найти способ выкарабкаться целым и невредимым. Способ такой должен быть. Надо его побыстрей обнаружить, по-умному использовать. В этом его спасение, только в этом.

Следователь требует от него капитуляции. А что она даст, кроме неизбежной пули в конце? Лучше уж выслушать приговор с гордо поднятой головой, как подобает настоящему офицеру. Красиво, по крайней мере, благородно.

Нет, умирать он не согласен! К черту красивые позы, к черту благородство!

Чудовищно и противоестественно гибнуть в цветущем возрасте, когда не дожил еще и до сорока лет. Бороться он будет, зубами будет прогрызать дорогу к своему спасению.

От него ждут признаний и раскаянья? Пожалуйста, он начнет играть в безоговорочную капитуляцию. Каяться будет маленькими, строго дозированными порциями, без излишней торопливости, размеренно и строго. Да, да, именно так он и сделает.

Цепочка до Берлина и Мюнхена длинная, звеньев в ней сколько угодно. Явки, фамилии, система связи, складские помещения.

Начнешь рассказывать обо всем понемногу, и они наверняка должны схватить крючок. Затеют обстоятельную проверку его показаний, а это даст выигрыш во времени. Шлепнуть Серого Волка никогда не поздно, прежде они пожелают иметь в своих руках все козыри. И постепенно привыкнут к мысли, что живой он для них интереснее мертвого. С живого хоть шерсти клок, а что возьмешь с покойника...

Скорей бы уж вызывал его молоденький следователь. Личные контакты с ним придется строить на новой основе.

Покорность судьбе, желание быть полезным следствию — вот что нужно. И никакого пижонства. Пусть воображает, что добился цели, что капитуляция Серого Волка состоялась.

Но вызова к следователю все не было и не было.

Прошел день, нескончаемо долгий и тревожный в условиях одиночной камеры, миновали второй и третий.

В назначенный тюремным расписанием час ему приносили еду. Со скрипом открывалась тяжелая форточка в обитой железом двери и снова закрывалась, едва он успеет взять миску с баландой. На допрос его упорно не вызывали.

Дыхание останавливалось от жутких мыслей и предположений. Он отгонял их прочь, а они опять лезли в голову, взвинчивая нервы до предела.

Быть может, его и не собираются допрашивать. Не будет ни суда, ни следствия, просто расстреляют, как белого офицера и иностранного шпиона, схваченного с оружием в руках. Законы у них свои собственные, достаточно суровые. Явятся к нему ночью и коротко скомандуют, чтобы выходил.

— Выходи! — скомандовали ему на пятый день. Не в ночные часы это случилось — сразу после утренней поверки, и все равно он весь затрясся, затрепетал, не в силах совладать с самим собой.

Следователь встретил его любезно, с приветливой улыбкой старого знакомца. Сказал, как бы извиняясь, что был загружен сверх меры весьма срочной работой, хотя и помнил при этом, что обязан побеседовать с Альбертом Христиановичем.

— Надеюсь, вы готовы теперь к откровенному разговору? — поинтересовался следователь и еще разок одарил его белозубой своей мальчишеской улыбкой. — Если готовы, давайте начнем с установления вашей личности. Так полагается по нашим советским законам. Стало быть, вы Альберт Христианович Шиллер, а не Александр Карлович Гринберг, как утверждали на предыдущем допросе?

Было бы тупоумием не подхватить этот легкий, почти светский тон, предложенный ему следователем, и он, конечно, воспользовался благоприятным случаем, начал свою игру в капитуляцию.

Обстоятельства, к сожалению, сложились для него на редкость плохо. Арестован в Ленинграде без документов, с оружием, нелегально перешел советскую границу, к тому же пачка фальшивых червонцев. Хуже, кажется, и быть не может.

Только этим и, право же ничем другим, объясняются неправдивые показания, данные им на предварительном допросе.

Сказалась тут обычная человеческая растерянность, и он умоляет следствие не ставить ему в вину эту глупую, наивную ложь. В дальнейшем он обещает быть вполне искренним.

Да, он действительно Альберт Христианович Шиллер, а не Александр Карлович Гринберг, как утверждал на предыдущем допросе. Родился в 1890 году в Сувалкской губернии, в семье зажиточного крестьянина, владельца паровой мельницы.

Был три года на войне, за храбрость награжден Георгиевскими крестами. Александром Гринбергом его нарекли в «Корпусе офицеров императорской армии и флота». Организация эта монархическая, строится на конспиративных основах, и многие ее члены должны иметь псевдонимы.

С генералом Глазенапом он действительно знаком. Еще с 1915 года, когда вместе служили в 20-м Финляндском драгунском полку. Новая встреча с Петром Владимировичем произошла в 1922 году, в городе Данциге. Он тогда бедствовал, как большинство русских эмигрантов, не имел средств для пропитания, и генерал Глазенап оказал ему товарищескую материальную помощь, будучи весьма состоятельным человеком. С тех пор они вместе. Точнее, не вместе, а довольно часто видятся.

Особой близости между ними, разумеется, нет, да и быть не может. Генерал, как ему положено по чину, витает в высших сферах общества, лично знаком с Черчиллем, Людендорфом, Муссолини и другими государственными деятелями, а он всего-навсего бывший штабс-ротмистр русской армии, нищий эмигрант, рядовой исполнитель приказов вышестоящего начальства. Пешка, так сказать, в крупной игре.

Следует также чистосердечно сознаться, что обнаруженные при нем пятьсот советских червонцев куплены им не на черной бирже. Деньги эти вообще не куплены. Ими снабдил его на дорогу некий господин Арцимович, жительствующий ныне в своем собственном имении, около города Либавы.

В дореволюционной России Арцимович был членом не то Сената, не то Государственного совета, словом, крупной шишкой. Чем он занят в настоящее время и откуда у него фальшивки — сказать трудно.

По слухам, Арцимович связан с Берлином. Вероятно, ГПУ небезынтересно будет узнать, что поддельные червонцы изготавливаются там в значительных количествах. Так, по крайней мере, говорят люди, причем люди осведомленные.

Следователь слушал его не перебивая и не обнаруживая особого интереса к рассказу. Лишь изредка делал какие-то пометки на маленьком клочке бумаги. Лицо у следователя было отсутствующее, наглухо замкнутое, так что никак не разберешь — верит или не верит. Плохо это, очень даже плохо. Брести приходится ощупью, в потемках.

План его исповеди, составленный еще в камере, предусматривал далее рассказ о задании, с которым он пришел в Советский Союз. Задание это — не шпионаж и не подготовка диверсионных актов, упаси господь от таких заданий. Личные мотивы также не играли никакой роли. Историю с неудачной любовью он, извините, выдумал.