Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 38)

Дмитрий Мережковский, к примеру, всерьез доказывал, будто в Советском Союзе изобретена новая смертная казнь. Заключалась она в том, что «сажают человека в мешок, наполненный вшами, и вши заедают его до смерти», По мере способностей старалась не отстать от муженька и Зинаида Гиппиус. Выпустила злопыхательский лживый «Дневник», облила помоями Александра Блока и Максима Горького, как платных лакеев большевистского режима.

Раз в неделю, очевидно для пущей важности, супруги-литераторы собирали у себя на чашку чая писателей-эмигрантов, именуя эти сборища кружком «Зеленой лампы».

По слухам, члены кружка не полностью были согласны с инициаторами съезда. Имелись кое-какие моменты, вызывающие некоторые возражения, но в основном и тут выработали общую для всех платформу. Что же касается Ивана Бунина, то он во всеуслышание заявил, что почтет за великую для себя честь выступить с трибуны собрания лучших людей земли русской. И верно — в назначенный срок выступил на Зарубежном съезде, унизился до злобной антисоветской брани.

Справедливости ради следует все же сказать, что трогательного единодушия хватило у эмиграции ненадолго и вскоре появились разногласия. Были они громкими и скандальными, эти разногласия, тотчас пошли в ход взаимные оскорбления, хлопанье дверьми, даже рукоприкладство.

Яростную оппозицию Кобурга следовало предвидеть заранее. Не мог «император всея Руси» поддерживать начинания главного своего конкурента. Созыв Зарубежного съезда был объявлен в Кобурге незаконным смутьянством.

Заранее было ведомо, что и профессор Милюков, вкупе со своими либерально настроенными приятелями, поспешит публично отмежеваться. Мешать инициаторам не станет, но и содействия от него не жди, такой это политикан, сверхосторожный, увертливый.

Полнейшей сенсацией оказались смертельные распри в самой инициативной группе. На первом ее заседании составляли проект учредительной резолюции, и вот тут-то развернулась отчаянная потасовка едва ли не за каждое слово.

Представитель Торгпрома промышленник Третьяков объявил, что, по его мнению, ссылка резолюции на «высшую Богом данную власть», которой дожидается в неволе русский народ, в настоящее время звучит старомодно, что тезис этот надобно изложить как-то современнее, потоньше, с учетом демократических чаяний русской общественности.

Третьякову немедленно возразил Марков 2-й, в свою очередь потребовав убрать из проекта заявление о том, что будущий статут России должен возводиться «на основах правового государства».

Спор получился бурным и непримиримым, враждующие стороны ни в чем не желали поступиться своими позициями. Дошло мало-помалу до непотребных выражений и ругани.

Третьяков демонстративно покинул заседание, Петр Струве кинулся его догонять, а вошедший в раж Марков 2-й кричал обоим вдогонку, что мириться с крамолой не желает, что либералов и бунтовщиков намерен лично развешивать на фонарных столбах Москвы и Петрограда. Составление проекта отложили до следующего заседания.

Еще яростнее забушевали противоречия, когда начались выборы делегатов на Зарубежный съезд. Иезуитские интриги и подтасовки, которыми злоупотребляли правые элементы, пытаясь гарантировать избрание «нужных» им людей, повсеместно вызвали бесчисленные протесты.

Скандал разразился на всю Европу.

В Белграде, после первого тура выборов, эмигрантская колония раскололась на несколько враждующих партий, причем каждая норовила быть представленной собственной депутацией.

О свирепых схватках с мордобоем сообщали из Риги и Ревеля. В Праге трижды созывали выборщиков и трижды откладывали собрание: не хватало кворума. Многие эмигранты упорно бойкотировали друг друга, не желая встретиться даже по столь уважительному поводу.

Варшавская газетка «За свободу» опубликовала гневное письмо М. П. Арцыбашева, протестующего против вопиющих беззаконий. Широко известный автор «Санина» и других произведений, человек, отрицавший когда-то всякое право и порядок, возмущался ныне злостным нарушением простейших демократических норм. «Ничтожная кучка из двухсот человек, — писал Арцыбашев в редакцию газеты «За свободу», — самовольно присвоила право говорить от лица всей русской колонии в Польше, насчитывающей восемьдесят тысяч душ».

Зрелище, короче говоря, было мерзкопакостным и непристойным. «Освободители» русского народа вели себя, как пауки в банке. Грызлись, сквалыжничали, насмерть истребляя ближнего и дальнего.

Штаб «Российского общевоинского союза» официально занимал позицию строгого невмешательства. Военные, дескать, вне политики, так было и так будет во все времена.

Это, разумеется, не означало, что генералу Кутепову безразличен Зарубежный съезд, созываемый ради утверждения Николая Николаевича верховным вождем эмиграции. Скорее наоборот, именно теперь, в разгар предсъездовской борьбы мнений, ощущалась особая нужда в демонстрации могущества Кутепова.

До зарезу нужен был какой-либо впечатляющий политический акт, способный доказать, что антисоветское подполье в Совдепии действует, что сотни невидимых миру храбрецов готовы по его приказу наносить большевикам крепкие удары. Взрывы бомб были необходимы, восстание или мятеж, меткие пули террористов. Словом, нечто эффектное, убедительное для всех.

Ответная шифровка Дим-Дима обрушилась на генерала подобно ледяному отрезвляющему душу. Безукоризненно вежливая была шифровка, почтительная, даже дружественная, но абсолютно непреклонная по духу своему.

Стало очевидным, что вооруженный захват Смольного или нечто схожее с этой акцией группа Дим-Дима не осуществит ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Добровольное восхождение на Голгофу — удел мученических жертвенных натур, а эти так называемые советские военспецы успели привыкнуть к чечевичной похлебке своих новых хозяев. Тактика у них выжидательная, сверхосторожная, надеются и на елку влезть, и не оцарапаться. Придет срок, и малодушие обернется для них горючими слезами. Горько будут сожалеть, да как бы поздно не было...

Новым ледяным душем, еще более неприятным, стало для генерала известие об арестах лицеистов в Ленинграде. И, что удручало более всего, не находилось средств раздобыть достоверную информацию о размерах и причинах этого провала верных людей. Курьер, которого впопыхах снарядили к Дим-Диму, был схвачен на границе, что свидетельствовало о принятых чекистами мерах предосторожности.

Помощники генерала спешно готовили нового курьера, рассчитывали пробиться в Ленинград через финляндскую границу, но он отменил все приготовления. Хочешь не хочешь, надо было дожидаться обещанного визита Назария Александровича. Правда, неизвестно, когда соблаговолят прислать его питерцы. И с какими известиями явится он в канун Зарубежного съезда, тоже неизвестно.

В Ленинграде тем временем еще только складывались необходимые условия для задуманной отправки курьера к генералу Кутепову.

Гораздо медленнее складывались они, гораздо труднее, чем надеялись и Печатник, и Петр Адамович Карусь, и другие работники Гороховой, на чьи плечи легла обязанность вести следствие по делу арестованных лицеистов.

Налицо был несомненный сговор.

Все привлеченные к ответственности вели себя на допросах примерно по одинаковой схеме. Уклонялись от прямых ответов на прямые вопросы, охотно жаловались на слабую память и вообще всячески тянули волынку.

Признавали, к примеру, свое участие в панихидах по усопшим однокашникам, но зато старательно открещивались от более грозных обвинений. И еще пробовали уверять следователей, будто всегда были и остаются убежденными сторонниками рабоче-крестьянской власти, что арест их — чистейшее недоразумение.

Владимир Забудский, изворачиваясь, как цирковой акробат, уверял, что ничегошеньки не слышал о существовании полковника Рихтера, вместе с которым бегал по следу Афанасия Павловича Хрулева.

Полковник Рихтер старался доказать, что в Парголово ездил на поиски некоего мифического сослуживца по Семеновскому полку, обещавшего войти в бедственное его положение и пристроить на какую-то службишку.

«Благороднейший человек» из Севзапвоенпрома не имел, естественно, ни малейшего отношения к пропаже секретных документов из сейфа Ружейкина, поскольку был хвор в те дни, а престарелый родитель его ни с кем не обменивался хозяйственными сумками на Кузнечном рынке.

Сговор действовал с железной непреодолимой последовательностью и методичностью.

Чувствовалась воля опытного режиссера, требующего от исполнителей не просто знания своих индивидуальных ролей, но и выполнения общей для всех сверхзадачи. Вкратце сводилась она к простым, как коровье мычание, ответам на любые вопросы следователя: «не помню», «не знаю», «извините, меня подводит ослабевшая память».

Режиссура спектакля немогузнаек принадлежала тайному советнику Путилову. Это от него, надежно изолированного в одиночной камере, тянулись незримые нити к участникам контрреволюционной группы, это он в благовремении позаботился выработать единообразную для всех линию поведения на случай провала.

Обыск у Путилова, как и предполагали на Гороховой, особо крупных открытий не дал. Приехали к нему в Басков переулок в седьмом часу вечера, точно рассчитав время возвращения статистика с работы, представились, предъявили ордер.