Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 39)
— Надеюсь, мне дадут поужинать у себя дома? — холодно осведомился тайный советник и, не дожидаясь разрешения, кивнул встревоженной супруге: — Накрывайте на стол, Наталья Михайловна. Не беспокойтесь попусту, недоразумение должно рассеяться...
Это была ставка на психологический эффект. Точно так же, как и образцовый порядок в ящиках его письменного стола и на книжных полках, наталкивающий на мысль, что напрасны поиски у тайного советника каких-либо секретов.
Любая вещь была здесь на виду, ничто не скрыто, не спрятано: и связанные голубой ленточкой письма, и коробочка с личными документами, и специальная шкатулка для орденов и медалей, заработанных тайным советником на службе царю и отечеству.
Но открытие в доме Путилова все же состоялось. Немаловажное открытие, дающее хорошую перспективу.
Печатник решил воздержаться от участия в обыске. Устроился поудобнее в мягком кожаном кресле, снял с полки увесистый том сочинений лорда Байрона, со вкусом иллюстрированный английскими художниками.
Товарищи его работали, старались не упустить ни единой мелочи, заслуживающей внимания, а он листал страницу за страницей, точно все происходящее в этой квартире было для него безразлично. И лишь изредка поднимал глаза на хозяина, как бы желая убедиться, что тот по-прежнему играет в олимпийское бесстрастие и невозмутимость.
Трудно объяснить, зачем полез он на верхнюю полку, где стояли толстенные тома Британской Энциклопедии. Не за справкой, конечно, и не из любопытства, так как издание это, датированное 1911 годом, успело состариться и поотстать от быстротекущей жизни. Сработала хватка бывалого оперативника — другого объяснения не придумаешь.
В полотняном кармашке для карт и схем, подклеенном к изнанке кожаного переплета, хранился сложенный вчетверо листок голубоватой писчей бумаги.
Нет, то был не шифр заговорщиков и не список явочных квартир. То был весьма занимательный документик, сочиненный господином Путиловым в назидание коллегам и сообщникам. Своего рода толковое карманное руководство по самозащите на Гороховой, сформулированное в виде лаконичных, почти библейских заповедей.
Каждое неосторожное
Заповедей было, как и требуется, ровно десять. Прочитав их раз и другой, Печатник с нескрываемой усмешкой глянул на заметно побледневшего хозяина. Тому не удалось или не захотелось отворачиваться, взгляды их встретились, и сказано ими было гораздо больше, чем говорится порой в многочасовом разговоре.
Поздно ночью, вернувшись с Баскова переулка, Печатник обнаружил на обороте листка другую важную запись. Обнаружил и, признаться, вздрогнул, точно над ухом у него раздался пушечный выстрел.
Запись была учинена остро отточенным карандашом, едва различалась на голубоватой бумаге и состояла из одной-единственной строчки: «Константин Угренинов, 430-333». И все. И больше ни слова, как в скупых кладбищенских надгробиях.
Цифра «430-333» служила несомненно ключом. Не разгадав, что кроется за ней — адрес ли чей-то, фамилия или кличка, — нельзя было выяснить тайну гибели молодого чекиста, зверски растерзанного в лесу под Усть-Нарвой.
Александр Иванович и раньше догадывался, что тайный советник замешан в этом страшном преступлении. Либо через подручных своих, либо непосредственно. Но подозрение это не имело веской основы, являлось чисто интуитивным. Теперь оно было как-то подтверждено этой записью, по-прежнему нуждаясь в доказательстве.
Можно было, понятно, взять в оборот господина Путилова прямыми, лобовыми вопросами. Разрешите, мол, ваше превосходительство, выяснить, когда и каким способом свели знакомство с покойным моим другом Константином Угрениновым? И что значат эти, схожие с телефонным номером, цифирки?
Но атака не лучший способ единоборства с такими господами, как тайный советник. Человек, заблаговременно сочиняющий заповеди для сообщников, отделается от лобовых вопросов пустыми отговорками. Откровенность не в его интересах, не испытывает он и каких-либо угрызений совести.
Первая беседа с тайным советником полностью подтвердила этот вывод и свелась она в основном к официальному знакомству. Держался Путилов хладнокровно, на вопросы отвечал с рассчитанной медлительностью опытного юриста, знающего цену словам. Бешеной ненависти, мелькнувшей в его глазах во время обыска, не было и в помине. Глаза Путилова выражали теперь усталую покорность судьбе, сыгравшей с ним, с маленьким совслужащим, столь нелепую шутку.
— Мне, надо полагать, предъявят обвинение? — осторожно напомнил тайный советник. — В ГПУ, вероятно, существуют какие-то сроки, за соблюдением которых следят органы прокурорского надзора?
— А как же! — подхватил Александр Иванович. — Следят, причем достаточно строго! И сроки существуют, вы правильно заметили, и обвинение будем предъявлять в соответствии с законом. Вы и сами небось соображаете, о чем пойдет речь?
— Не имею ни малейшего понятия...
— Обвиняетесь вы, гражданин Путилов, в том, что создали у нас в Ленинграде монархическую контрреволюционную организацию из бывших выпускников Лицея, что руководили ее антисоветской деятельностью. Такова общая формула обвинения. В подробности пока вникать не будем, у нас есть еще время...
— Да, формула достаточно громкая, — сказал тайный советник и, после паузы, добавил: — По советским законам она карается высшей мерой наказания. Но я надеюсь, ко мне применить эту формулу будет невозможно...
— Надейтесь, гражданин Путилов. И заодно подумайте о преимуществах полного разоружения перед лицом следственных органов. Читали, поди, как вел себя на суде Борис Викторович Савинков? Неглупый господин, сообразил в конце концов, что борьба с Советской властью совершенно бесперспективна. И вам бы полезно поразмыслить по этому поводу...
— Благодарю покорно, гражданин следователь. — В прищуренных глазах тайного советника сверкнула злая молния, сдержаться он все же не сумел. — Наполнять фактами эту формулу вам придется самостоятельно. Я вам в этом деле, извините, помощником быть не могу...
— Ну что ж, на нет и суда нет. Моя обязанность напомнить обвиняемому, что чистосердечное раскаяние учитывается при определении меры наказания, а решать — право ваше. Не хотите добровольно разоружаться, тем основательнее будем доказывать каждый факт вашей преступной деятельности...
На этом первый их разговор и кончился. Не было смысла попусту тратить время. В прочной стене круговой поруки, созданной стараниями тайного советника, наметились кое-какие щели. Вот на них-то и следовало сосредоточить все усилия. Расширять эти щели, использовать их в интересах следствия.
Труднее всех было Михаилу Михайловичу Старовойтову. Схвачен у трапа иностранного парохода, из кармана его френча извлекли конверт с украденными секретными документами. Попробуй тут выкручиваться и финтить!
Все же Михаил Михайлович пробовал, не вдруг-то решился признавать свою вину. Пробовал даже уверять следователя, будто впервые видит этот злополучный конверт. Похоже, что кто-то решился на провокацию, благо легче легкого скомпрометировать бывшего царского офицера.
Очная ставка с Архиповым принудила лоцмана пересматривать свое поведение, так как дальнейшее запирательство становилось глупым и опасным мальчишеством.
Топил его беглый врангелевец усердно, с каким-то сладострастным ожесточением, точно вымещал на нем свой собственный крах. Разошелся настолько, что пожалел о своем необдуманном побеге. Лучше бы отсидеть ему срок в исправительно-трудовом лагере, где кормят и показывают по воскресеньям кинокартины, чем ввязываться в безумные затеи Михаила Михайловича.
Попросив перо и бумагу, резидент «кирилловцев» в Ленинграде собственноручно описал всю свою шпионскую карьеру.
Сотрудничество с Кобургом началось у него еще осенью 1923 года. В сентябре или в начале октября вручили ему записку великого князя Кирилла Владимировича.
Записка была доверительной. Вероятно, по праву старого знакомства с Кириллом Владимировичем, возникшего еще в Гвардейском экипаже. Предлагалось в ней послужить на благо России — иными словами, выполнить кое-какие задания.
Из Германии записку привез капитан парохода «Данеброг» Иоганн Гартман. Дал прочесть у себя в каюте и тут же сжег на огне свечи, и пепел предусмотрительно выбросил за борт. Капитан этот, ежели чекисты интересуются подобными людьми, опытный немецкий разведчик. Напрасно отпустили его подобру-поздорову, — это ярый ненавистник Страны Советов.
Каким способом разнюхали в Кобурге про то, что устроился он на работу в торговый порт, сказать затруднительно. Узнавали они между прочим и про многое другое, гораздо более важное, — информация у них поставлена солидно.
Знали, к примеру, антисоветскую настроенность Василия Меркулова, служившего в охране Волховстроя. Про то, что подполковник Архипов намерен бежать из лагеря с помощью Меркулова, сообщили также они. Короче говоря, каждый визит «Данеброга» в ленинградский порт обязательно сопровождался новыми заданиями.
Для связи с параллельно действующей в Ленинграде организацией монархистов был прислан из Кобурга пароль. Михаила Михайловича Старовойтова должны были остановить на субботнем спектакле в фойе театра оперетты. Кто именно — не сообщалось. Пароль: «Мы с вами кажется встречались в 1917 году?». Ответ: «Нет, в 1917 году я жил безвыездно в Балаклаве».