Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 91)

Сегодня наиболее интересными аспектами драм Драйдена являются предисловия, с которыми он представлял их в печати, и эссе, в которых он излагал свои взгляды на драматическое искусство. Корнель дал ему пример, но Драйден превратил эту форму в средство великолепной прозы. Просматривая эти краткие трактаты и оживленные диалоги, мы понимаем, что век творчества в английской литературе переходил в век критики, кульминацией которого станет Поуп. Но и наше уважение к уму Драйдена возрастает, когда мы видим, как он по-городскому вникает в технику драмы и искусство поэзии и сравнивает, со значительным проникновением, французскую и английскую сцены. В этих эссе живописная бессвязность елизаветинской прозы, тягучие и суммарные предложения Мильтона уступают место более простой, гладкой, упорядоченной дикции, освобожденной от латинских конструкций и усовершенствованной знакомством с французской литературой; никогда не соперничая с французской элегантностью, но передавая XVIII веку — веку прозы — образцы ясной и изящной речи, плавной и чарующей, естественной и сильной. Здесь сформировалось английское эссе, и начался классический век английской литературы.

Но если сейчас эссе Драйдена кажутся выше пьес, которые послужили поводом для них, то именно в сатире он доминировал и почти терроризировал свое время. Возможно, случайность выпустила его жало. В 1679 году Джон Шеффилд, граф Малгрейв, распространил в рукописи анонимное «Эссе о сатире», в котором нападал на графа Рочестера, герцогиню Портсмутскую (Луизу де Кероуаль) и в целом на двор Карла II. Драйден, который теперь получал большую часть своих доходов от короля, был ошибочно принят за автора. В ночь на 18 декабря на аллее Роз в Ковент-Гардене на него напала и избила дубинками банда грубиянов, предположительно, но не наверняка, нанятых Рочестером. Драйден был человеком доброго характера и щедрости, готовым помочь и похвалить; но его успех, эгоизм и спорные утверждения нажили ему немало врагов. Некоторое время он сносил их нападки без публичного ответа; даже «засада на Аллее роз» не принесла прямого ответа из-под его пера. Но в 1681 году он собрал нескольких своих врагов в один котел и сварил их в самой смертоносной сатире на английском языке.

Это был год, когда Шафтсбери пытался организовать революцию, чтобы заменить Карла II внебрачным сыном Карла; а когда появилась первая часть «Авессалома и Ахитофела» (ноябрь), Шафтсбери собирались судить за государственную измену. Сатира Драйдена встала на сторону короля и, возможно, была предложена королем. 31 Он высмеял Шафтсбери в роли Ахитофеля, который уговаривает Авессалома (герцога Монмута) восстать против своего отца Давида (Карла). А поскольку и Давид, и Карл любили многоженство, поэма начинается с эссе о ценности полигамии:

В благочестивые времена, еще до того, как началось священнодействие, До того, как многоженство стало грехом, Когда человек на многих умножил свой род, И вот уже один к одному проклятые заключенные, Когда природа подсказывала, а закон не запрещал Распутное использование наложницы и невесты, Когда монарх Израиля по велению Небес Его энергичное тепло по-разному передавалось К женам и рабыням, и, широким, как его веление, Рассеял образ своего Создателя по земле…

Давид радуется красоте своего Авессалома; Монмут до самого восстания был зеницей ока Веселого монарха. А евреи — это англичане,

Упорная, угрюмая, рокочущая раса Как никогда, испытал на себе всю глубину и силу благодати; Избалованный Богом народ, который развратничает с легкостью, Ни царь не мог управлять, ни Бог не мог угодить… 32

Астрофель — архангел измены; Лондон сразу же узнал Шафтсбери:

Первым из них был лже-Ахитофел, Имя для всех последующих эпох; Ибо близкие замыслы и кривые советы соответствуют друг другу, Смелый, дерзкий и неистовый в остроумии, Непостоянный, не закрепленный в принципах и месте, Власть недовольна, нетерпима к позору; Огненная душа, которая, прокладывая свой путь, Раздражало, что тело пигмея разлагается, И из глины в дом. Бесстрашный пилот в экстремальной ситуации, Порадовала опасность, когда волны были высокими, Он искал бури, но спокойствие было непригодно, Он бы слишком близко подошел к пескам, чтобы похвастаться своим остроумием. Великие умы непременно сходят с ума рядом с союзниками, Тонкие перегородки разделяют границы; Иначе зачем ему богатство и почести, Отказывать своему возрасту в необходимых часах отдыха?… В дружбе лживы, в ненависти непримиримы, Решил разорить или управлять государством. 33

И вот наступает время мести Букингема и «Репетиции»:

В первом ряду этих [мятежников] стоял Зимри: Человек настолько разнообразный, что, казалось, он Не один, а воплощение всего человечества: Жесткий в суждениях, всегда не прав, Было все по началу, и ничего длинного, Но в течение одной показательной луны Был хитрецом, скрипачом, государственным деятелем и шутом; Потом все для женщин, рисование, рифмоплетство, выпивка, Кроме десяти тысяч уродов, погибших в раздумьях. Растрачивать богатства было его особым искусством; Ничто не оставалось без награды, кроме пустыни; Его умоляли глупцы, о которых он узнал слишком поздно, У него была своя шутка, а у них — свое имущество. 34

Англия никогда не знала такой беспощадной сатиры, как эта, концентрирующей хаос в одной строке и оставляющей четвертованные трупы на каждой странице. Поэма продавалась сотнями у здания того самого суда, в котором Шафтсбери судили за его жизнь. Шафтсбери был оправдан, его сторонники-виги выбили медаль в его честь, а дюжина поэтов и памфлетистов во главе с Томасом Шедуэллом выступили с триумфальными ответами человеку, который, как они были уверены, продал свое остроумие и язвительность королю. Драйден ответил другой сатирой, «Медаль» (март 1682 года), а Шэдвелл подвергся специальной порке, «Макфлекно» (октябрь). Здесь инвективы были более грубыми, временами доходящими до словесных оскорблений, не отличающихся такими резкими двустишиями, которые с такой точностью и экономией распространяли свой бич в предыдущей сатире.

Наш вкус к подобным литературным расправам угас; после столетий споров мы подозреваем, что в каждой страсти есть своя правда, в каждом враге есть что-то, что нужно любить. Но даже сегодня политика — это война другими средствами; тем более тогда, когда трон Стюартов раскачивался на шарнирах революции, и оказаться на проигравшей стороне вполне могло означать смерть. Как бы то ни было, Драйден показал свою силу; он заслужил благодарность короля и герцога Йоркского; и теперь никто не сомневался в его первенстве в области рифмы. Когда он приходил в таверну Уилла, для него резервировали кресло у очага зимой и на балконе летом; там его видел Пепис и слышал «очень остроумные и приятные рассуждения». 35 Сэр Вальтер Скотт, обладая творческим воображением, представил, как Драйден входит в «Уилла»: «маленький толстый старичок с седыми волосами, в полном черном костюме, который сидел на нем как перчатка», и «с самой приятной улыбкой, какую я когда-либо видел». 36 «Поклониться лауреату и услышать его мнение о последней трагедии Расина…. считалось привилегией. Щепотка из его табакерки была честью, достаточной, чтобы вскружить голову молодому энтузиасту». 37 Он мог быть душой доброты по отношению к друзьям, но слишком легко впадал в личные оскорбления по отношению к соперникам и врагам; 38 и никому не позволял превзойти себя в восхвалении собственной поэзии. Его преклонение перед королем, леди Каслмейн и теми, кто платил ему за посвящения, превосходило обычное для его профессии раболепие в его время. 39 И все же Конгрив отплатил Драйдену за его поддержку, описав его как «чрезвычайно гуманного и сострадательного человека, готового прощать обиды и способного к искреннему примирению с теми, кто его обидел». 40

Находясь в состоянии физического упадка, он стал относиться к религии более благосклонно, чем в гордые годы своей зрелости. В его драмах и сатирах были случайные выпады против различных вероучений; теперь, бросив свой жребий с тори, он обратился к англиканской церкви как к столпу стабильности Англии и осудил дерзость разума, вторгающегося в святилища веры. В ноябре 1682 года он поразил своих мирских друзей, выпустив «Religio Laid», поэму в защиту установленной церкви. Вдохновенная Библия, а также непогрешимая церковь, толкующая и дополняющая ее, казались ему незаменимыми помощниками общества и здравомыслия. Он был знаком со спорами деистов; его ответ заключался в том, что их сомнения глупо нарушают тот сложный социальный порядок, который может поддерживать только моральный кодекс, санкционированный религией:

За неясные баллы учиться бесполезно, Но всеобщее спокойствие волнует весь мир.

Этот аргумент мог служить и Римской церкви, и Драйден довел его до конца, согласившись на переход в католичество (1686). Неважно, было ли за год до этого воцарение католического короля и беспокойство за сохранение его пенсий, 41 имели какое-либо отношение к этому обращению, мы не можем сказать. Во всяком случае, Драйден отдал все свое поэтическое искусство изложению католических взглядов в «Олене и пантере» (1687), где «молочно-белый олень» защищает римскую веру от пантеры, «прекраснейшего существа пятнистого вида», представляющего англикан. Изображение двух четвероногих зверей, спорящих о реальном присутствии Христа в Евхаристии 42 Изображение двух четвероногих зверей, спорящих о реальном Присутствии Христа в Евхаристии, было достойно осмеяния, что вскоре и было сделано Мэтью Приором и лордом Галифаксом в пародии, озаглавленной «The Hind and the Panther Transversed to the Story of the Country Mouse and the City Mouse» (1687).