Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 92)

В 1688 году Яков II бежал во Францию, и Драйден снова оказался под властью короля-протестанта. Он придерживался своей новой веры; все его трое сыновей работали в Риме при Папе, и еще одна смена ключа была бы какофонией. Он мужественно пережил потерю лауреатства, пенсии и должности историографа; история, однако, усугубила его горе, отдав эти почести Шедуэллу, которого Драйден короновал как короля глупости и образец тупости. В старости он вернулся к тому, чтобы поддерживать себя пером. Он написал еще несколько пьес, перевел отрывки из Феокрита, Лукреция, Горация, Овидия и Персия, сделал вольный, но беглый перевод «Энеиды» в героический стих и переложил на свои собственные метры некоторые «басни» Гомера, Овидия, Боккаччо и Чосера. В 1697 году, в возрасте шестидесяти семи лет, он написал знаменитую оду «Пир Александра», которая была слишком высоко оценена.

Он умер 1 мая 1700 года. На его похоронах было много неразберихи, соперничающие группировки боролись за его труп; но в конце концов его упокоили рядом с Чосером в Вестминстерском аббатстве.

Его трудно любить. Судя по всему, он был оппортунистом, который восхвалял память Кромвеля при протекторате, восхвалял Карла и его любовниц, восхвалял протестантизм при короле-протестанте и католицизм при католике, а также ухаживал за пенсиями со всей своей мелодичностью. Он нажил столько врагов, что, должно быть, в нем было что-то нелюдимое. Он соперничал со всеми своими конкурентами в разнузданности своих пьес и благочестии своих стихов. Его сила сатиры была столь велика, что вызывала у нас сочувствие к его жертвам, как к мученикам, сжигаемым на костре. Но он, без сомнения, был величайшим английским поэтом своего поколения. Большая часть его стихов была написана к случаю, а время редко сохраняет то, что было адресовано времени. Но его сатиры живут до сих пор, ведь никто не сравнится с ним в вытравливании персонажей в едком презрении. Он развил героическое двустишие до такой компактности и гибкости, что оно доминировало в английской поэзии на протяжении целого столетия. В прозе его влияние было еще сильнее: он очистил ее от громоздких оборотов и чуждых идиом и привел к классической ясности и легкости. Его современники были правы: они скорее боялись, чем любили его, но они знали, что силой своей воли и трудом своего искусства он завоевал право верховодить над ними как арбитр буквы и властитель рифмы. Он был Джонсоном и Джонсоном своей эпохи.

IV. КАТАЛОГ

Давайте соберем в безжизненный каталог несколько незначительных фигур, которые дали жизнь и литературу этой эпохе, но с которыми мы не можем остаться достаточно долго, чтобы увидеть их вживую.

Величайшей поэмой языческой Реставрации был пуританский эпос, но самой известной поэмой — антипуританский шуточный эпос «Гудибрас» (1663–78). Сэмюэл Батлер, будучи похотливым юношей, провел неприятные годы на службе у сэра Сэмюэла Люка, ярого пресвитерианского полковника в армии Кромвеля, расквартированной в Копл-Ху, цитадели пуританской политики и молитв. Когда наступила Реставрация, Батлер отомстил за себя, опубликовав захватывающую сатиру, в которой рыцарский сэр Гудибрас ведет своего оруженосца Ральфо в крестовый поход против греха. С самого начала вы можете судить обо всем:

Когда гражданская дурь впервые возросла, И мужчины рассыпались, сами не зная почему; Когда тяжелые слова, ревность и страхи Соберите людей за уши, И заставил их драться, как сумасшедших или пьяных, Для дамы религия как для панка;… Когда госпел-трубач, окруженный С длинноухим всадником на битву, И кафедра, барабанный экклезиаст, Его били кулаком, а не палкой: Тогда сэр рыцарь покинул жилище, И он ускакал в колонию. Многие считают, что Как Монтень, играющий со своей кошкой, Жалуется, что считает его просто ослом, Гораздо больше она хотела бы, чтобы сэр Гудибрас. Мы согласны, хотя он был очень остроумен, Он очень стеснялся использовать его, Как и нежелание изнашивать его, И поэтому не терпел Разве что по праздникам или так, Как это делают мужчины в своих лучших одеждах. Для его религии это было в самый раз. Чтобы соответствовать его образованности и остроумию; Это был пресвитерианин, настоящий голубой, Ведь он был из той упрямой команды. Из заблудших святых, которым все люди дают Быть истинной Церковью Воинствующей: Те, кто строит свою веру на Священный текст о щуке и ружье, Решайте все споры следующим образом Непогрешимая артиллерия, И доказать, что их доктрина ортодоксальна Апостольские удары и стуки;… Секта, чьим главным посвящением является В странных извращенных антипатиях;… Чтобы с большей осторожностью провести праздник Неправильный, а не правильный путь; Усугубляйте грехи, к которым они склонны Проклиная тех, на кого у них нет ума. 43

И так далее, к радости пуритан и удовольствию короля. Карл наградил автора тремя сотнями фунтов. Все роялисты хвалили книгу, кроме Пэписа, который не мог «понять, в чем заключается остроумие», хотя «книга [сейчас] в величайшей моде на шутки». 44 Батлер поспешил выпустить продолжения (1664, 1678), но в его колчане больше не было стрел, а рифмы иссякли. Распри протестантов и католиков сменились распрями роялистов и пуритан; Батлер был забыт и умер в безвестной нищете (1680). Сорок лет спустя в Вестминстерском аббатстве ему был воздвигнут памятник. «Он просил хлеба, — гласит эпиграмма, — а получил камень». 45

Лучше таких рифмованных доггеров была величественная проза Кларендона «История восстания», которая появилась в 1702–4 годах, хотя была написана в 1646–74 годах. В царствование королевы Анны люди могли видеть, с какой тщательностью были написаны эти восемь томов, как великолепен их стиль, как проникновенны очерки характеров, как великодушен был дух старого избитого канцлера. Гилберт Бернет также сыграл немалую роль в «Истории своего времени», которая по его приказу была опубликована (1724) только после его смерти. Его «История реформации церкви Англии» (1679, 1681, 1715) была более значительным трудом, трудом долгого исследования; она появилась в то время, когда протестантская Англия опасалась католического возрождения; обе палаты парламента благодарили его за нее. Враги и редакторы нашли в ней тысячу ошибок; она до сих пор согрета пристрастием и иногда осквернена ругательствами; но она остается величайшей книгой на свою тему. Бернет стремился к расширению религиозной терпимости и заслужил враждебность толпы.

Еще три человека стремились расширить настоящее за счет прошлого. Томас Фуллер, проезжая по любимой земле графство за графством, собрал свою «Историю достойных людей Англии» (1662), оживив своих умерших героев анекдотами, эпиграммами и остроумием. Энтони Вуд рассказал об истории Оксфорда и составил биографический словарь его выпускников — тщательные труды, из которых многие авторы незаметно черпали информацию. Джон Обри собрал сочные фрагменты о 426 английских знаменитостях, надеясь объединить материал в историю, но лень и смерть помешали ему, и его «Протоколы жизней» увидели свет только в 1813 году; 46 Его реликвии ободряют нас на нашем пути. Полковник Джон Хатчинсон, пуританский джентльмен, голосовал за казнь Карла I, был заключен в тюрьму Карлом II, освобожден, вскоре умер и был запечатлен его вдовой, Люси, в любящей и освещающей «Жизни полковника Хатчинсона»; но Люси страдала от задержки периодов, ее предложения иногда занимали целую страницу. Джон Арбутнот, искусный врач и верный друг Свифта, Поупа, королевы Анны и многих других, присоединился к кампании тори, чтобы остановить войну с Францией, выпустив (1712) серию памфлетов, сатирически описывающих вигов и вымышленного персонажа Джона Булла, который впоследствии стал символом Англии. Джон, писал Джон, был

честный, простой парень, холерик, дерзкий и очень непостоянного нрава…. Если ему льстить, то можно вести его за собой, как ребенка. Нрав Джона во многом зависел от воздуха; его настроение поднималось и падало вместе с погодными явлениями. Джон был быстр и прекрасно понимал свое дело; но ни один человек в мире не был более небрежен в ведении своих счетов и не был более обманут партнерами, подмастерьями или слугами. Этому способствовало то, что он был приятным компаньоном, любил бутылку и развлечения; по правде говоря, никто не содержал дом лучше, чем Джон, и не тратил свои деньги более щедро. 47

Что бы сказал сэр Уильям Темпл, если бы ему довелось оказаться в роли абзаца в главе, кульминацией которой является его секретарь? Возможно, он сказал бы, если бы его прекрасные манеры позволили, что историки пренебрегают им, потому что он не держал двух женщин на грани брака до смерти одной и истощения другой; что он не продавал свое перо министрам Тори из злобы на вигов и не макал его в кислоту против человечества; но спокойно служил своей стране в успешной дипломатии и, в век разврата и разнузданности, дал Англии неброский пример достойной семейной жизни. В течение семи лет он ухаживал за Дороти Осборн, чьи живые письма к нему стали частью английской литературы; 48 Она приняла его, несмотря на противодействие обеих семей; и он женился на ней после того, как приступ оспы уничтожил ее красоту. Он занялся политикой, но предпочитал дела, которые уводили его подальше от лихорадочного Лондона; он избегал «того трудоемкого, того нечестного, того пристального рабства, которое высмеивается под именем власти». 49 Он был одним из первых, кто предостерегал от территориальных амбиций Людовика XIV, и был главным архитектором Тройственного союза, который остановил французского короля в 1668 году. В 1674 и 1677 годах ему предлагали должность государственного секретаря, но он предпочел дипломатический пост в Гааге. Его дальновидные переговоры привели к браку Марии, дочери Якова II, с будущим Вильгельмом III, что сделало возможной «Славную революцию». В 1681 году он отошел от политики и стал заниматься учебой и писательством в Мур-Парке, своем поместье в Суррее. Свифт считал его холодным и сдержанным, но жена и сестра сэра Уильяма преклонялись перед ним как перед сердцем доброты и учтивости. Самое знаменитое из его эссе «О древнем и современном образовании» (1690) восхваляло древних и принижало современную науку и философию в самых зубах Ньютона, Гоббса, Спинозы, Лейбница и Локка. Бентли уличил его в знаменитой ошибке. Сэр Уильям удалился в свой сад и утешился Эпикуром. Мы еще встретимся с ним.