Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 76)
Несколько часов было отдано танцам, скачкам, петушиным боям, бильярду, картам, шахматам, напольным играм и веселым маскарадам. Затем, говорит Бернет, «и король, и королева», и «весь двор ходили в масках, заходили в незнакомые дома и танцевали там с большим размахом». 110 Игра часто велась на большие ставки. «Этим вечером, — рассказывает Ивлин, — согласно обычаю, Его Величество открыл веселье… бросив кости в Тайной комнате… и проиграл 100 фунтов стерлингов. (За год до этого он выиграл 1500 фунтов). Дамы также играли очень глубоко». 111 Пример придворных в азартных играх и распущенности распространился среди высших классов. Ивлин говорит о «развращенной молодежи Англии, чье непомерное распутство… намного превосходит безумие всех других цивилизованных народов». 112 Гомосексуальность процветала, особенно в армии; Рочестер написал пьесу под названием «Содомия», которая была представлена ко двору. В Англии, очевидно, существовало несколько борделей для гомосексуальной проституции. 113
Браки по любви становились все более частыми, и мы слышим о некоторых красивых примерах, например, о браке Дороти Осборн и Уильяма Темпла. Это был счастливый брак, но Дороти писала: «Брак по любви не был бы упреком, если бы мы не видели, что из тысячи пар, которые так поступают, едва ли можно привести хоть одну в пример, чтобы это можно было сделать и не раскаиваться потом». 114 Свифт, обращаясь к девушке по поводу ее замужества, говорит о «человеке, которого ваши отец и мать выбрали вам в мужья», и добавляет: «Ваш брак был заключен по благоразумию и здравому смыслу, без всяких помех со стороны нелепой страсти» романтической любви. 115 «Моя первая склонность к браку, — вспоминал Кларендон, — не имела в себе никакой другой страсти, кроме стремления к удобному поместью». 116
Теоретически муж имел полную власть над своей женой, включая приданое, которое она ему приносила. Во всех классах воля мужа была законом. В низших классах он использовал свои законные права, чтобы бить жену, но закон запрещал ему использовать палку толще большого пальца. 117 Семейная дисциплина была сильной, за исключением Лондона высшего класса; там Кларендон жаловался, что родители не имели никакой власти над своими детьми, а дети не подчинялись родителям, но «каждый делал то, что было хорошо в его глазах» 118. 118 Разводы были редкостью, но могли быть разрешены актом парламента. Епископ Бернет, подобно Лютеру и Мильтону, считал, что в некоторых случаях многоженство может быть разрешено, и предложил этот план Карлу II из-за бесплодия королевы; но Карл отказался, чтобы еще больше унизить свою жену. 119
Преступность постоянно угрожала жизни и имуществу. Воры, кошельки и карманники собирались в шайки и выходили на улицы по ночам. Дуэли были запрещены законом, но оставались привилегией джентльмена; и если убийство происходило по правилам, победитель обычно избегал краткого и вежливого тюремного заключения. Закон боролся с преступностью с помощью, как нам кажется, варварских наказаний; но, возможно, необходимо было использовать резкие меры, чтобы пробить тупые умы. За измену полагались пытки и смерть; за убийство, преступление или подделку валюты — повешение; жена, убившая мужа, должна была быть сожжена заживо. Мелкое воровство наказывалось поркой или потерей уха; удар кого-либо при дворе короля влек за собой потерю правой руки; за подлог, мошенничество, фальшивые весы или меры полагался столб, иногда с обоими ушами, прибитыми к доске, или с протыканием языка раскаленным железом; 120 Обычно зрители с удовольствием наблюдали за этими наказаниями, 121 и толпились в праздничном настроении, чтобы увидеть повешенного узника. При Веселом монархе в тюрьмах за долги содержалось десять тысяч человек. Тюрьмы были грязными, но надзирателей можно было подкупить, чтобы обеспечить некоторые удобства. Наказания были более суровыми, чем в современной Франции, но закон был более либеральным; в Англии не было lettres de cachet, существовали habeas corpus и суд присяжных.
Общественная мораль разделяла общую распущенность. Благотворительность росла, но сорок одна богадельня в Англии, возможно, была лишь другой стороной жадности сильных мира сего. Почти все жульничали в карты. 122 Коррупция превышала норму во всех классах. В «Дневнике Пеписа» чувствуется коррупция в бизнесе, в политике, на флоте и в самом Пеписе. Деловые фирмы поливали водой свои акции, подделывали счета и выставляли непомерно высокие цены правительству. 123 Средства, предназначенные для армии или флота, частично в карманы чиновников и придворных. Высшие государственные чиновники, даже когда их жалованье было достаточно большим и выплачивалось, продавали титулы, контракты, комиссии, назначения и помилования в таких масштабах, что «обычное жалованье составляло самую малую часть прибыли». 124 Главы правительств, такие как Кларендон, Дэнби и Сандерленд, разбогатели за несколько лет и купили или построили поместья, намного превышающие их жалованье. Члены парламента продавали свои голоса министрам и даже иностранным правительствам; 125 по некоторым голосованиям двести членов были «сняты» с оппозиции с помощью министерской смазки. 126 В 1675 году было подсчитано, что две трети членов Общин находились на содержании Карла II, а другая треть — на содержании Людовика XIV. 127 Французский король счел вполне возможным подкупать членов парламента, чтобы они голосовали против Карла всякий раз, когда Карл отклонялся от политики Бурбонов, вызывавшей беспокойство. Что касается Карла, то он неоднократно принимал от Людовика крупные суммы, чтобы играть во французскую игру в политике, религии или войне. Это было самое развратное и гнилое общество в истории.
VI. РУКОВОДСТВО
Как и во Франции, нравы пытались искупить мораль и придавали церемониальное изящество вычурным нарядам, непристойной литературе и нецензурной речи. Сам Карл был образцом хороших манер; его вежливость и обаяние распространились среди высших классов и оставили свой след в английской жизни. Мужчины целовали друг друга при встрече и целовали даму, когда ее представляли. Дамы в Лондоне, как и в Париже, принимали джентльменов, лежа в постели. В литературе, театре и при дворе царила бодрящая откровенность, презрение к лицемерию. Но откровенность выпустила поток грубости на сцену и в повседневную речь. Сквернословие не имело себе равных. Чарльз был одним из исключений, ограничившись любимой клятвой «Odds fish». Оставшиеся в живых пуритане были чисты в речах, за исключением тех случаев, когда они поносили своих противников; а квакеры отказывались материться.
Мужчины превзошли женщин в причудливости нарядов: от напудренных париков до шелковых чулок и туфель с пряжками. Парик или перистый парик был еще одним импортом из Франции. Кавалеры и другие люди, чьи волосы были короткими и которые не хотели, чтобы их принимали за круглоголовых пуритан, прикрывали свои недостатки чужеземными стрижками; а мужчины, чьи волосы седели или белели, находили парик полезным для маскировки своего возраста, поскольку в то время почти все мужчины брились. Он в какой-то мере компенсировал испанский цвет лица и бробдингнагский нос короля. Свой первый парик Пепис оценил критически и оплакивал, что его собственные любимые волосы пришлось сбрить, чтобы освободить место для перука и обеспечить волосами другую голову; 128 Периодически он «очищал свой парик от гнид». 129 Жесткий елизаветинско-якобинский ерш теперь исчез. Дублет и длинный плащ уступали место жилету и сюртуку; жилет или жилетка, однако, доходил до икры ноги и прикреплялся к телу поясом. Бриджи останавливались у колена. Шпаги болтались на боку у аристократических или богатых ног. Бархат и кружева, ленты и оборки помогали завершить образ придворного мужчины, а зимой он мог согреть руки в муфте, висевшей на шее.
Модницы пудрили и умащивали волосы, завивали их в колечки на лбу и дополняли фальшивыми локонами, закрепленными на секретных проволочках. Они украшали свои шляпы редким оперением. Они рисовали на щеках, лбу или подбородке черные пятна («заплатки»), чтобы побудить себя к погоне. Они обнажали плечи и большие части груди; так, Луиза де Кероуаль попросила Лели изобразить ее с одной обнаженной грудью, а Нелл Гвин — с другой. Ноги были соблазнительно скрыты. Изящные предметы туалета пользовались все большим спросом. Женщина уже была настолько сложным артефактом, что в пьесе Реставрации ее изображали гиперболизированно:
Ее зубы были сделаны в Блэкфрайерс, брови — на Стрэнде, а волосы — на Сильвер-стрит…. Ложась спать, она разбирает себя на двадцать коробок, а около полудня следующего дня снова собирает их вместе, как большие немецкие часы». 130
Экстравагантность была в моде. Жизнь, снова ставшая церемониальной, требовала продуманного оснащения. Слуг приходилось нанимать в огромных количествах; у отца Эвелин их было полсотни; у Пэписа — повар, горничная, фрейлина и прислуга. Обеды были грандиозными; обратите внимание на ужин Пэписа 26 января 1660 года, задолго до его салатных дней:
Моя жена приготовила очень вкусный ужин: блюдо мозговых костей, баранью ногу, телячью вырезку, блюдо птицы, трех пульманов и две дюжины жаворонков в одном блюде; большой пирог, нетолстый язык, блюдо анчоусов, блюдо креветок и сыра.