Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 21)
17 октября 1685 года король отменил Нантский эдикт как ненужный во Франции, почти полностью состоящей из католиков. Отныне все гугенотские богослужения и обучение были запрещены. Все гугенотские монастыри должны были быть разрушены или превращены в католические церкви. Гугенотским священнослужителям предписывалось покинуть Францию в течение четырнадцати дней, но эмиграция других гугенотов была запрещена под страхом пожизненного заключения на галеры. Половина имущества светских эмигрантов отдавалась в залог доносчикам. 96 Все дети, родившиеся во Франции, должны были быть крещены священниками и воспитываться в католической вере. Последний пункт обещал, что немногим оставшимся гугенотам будет позволено мирно жить в определенных городах. В Париже и его пригородах этот пункт был выполнен; гугеноты-торговцы были защищены и успокоены лейтенантом полиции; в Париже и его окрестностях не было драконад; танцы могли продолжаться в Версале, а король мог спать со спокойной совестью. Но во многих провинциях, по настоянию Лувуа, 97 драконады продолжались, а упрямые гугеноты подвергались грабежам и пыткам. Ведущий французский авторитет в области отмены Нантского эдикта отмечает:
Солдатам разрешалось все, кроме убийства. Они заставляли гугенотов танцевать до изнеможения; они кутали их в одеяла; они лили им в горло кипяток…; они били их подошвы ног; они вырывали волосы из бород…; они жгли руки и ноги своих хозяев пламенем свечей…; они заставляли их держать в руках горящий уголь… Они сожгли ноги многих, держа их долго перед большим костром. Они заставляли женщин стоять обнаженными на улице, терпеть насмешки и издевательства прохожих. Они привязали кормящую мать к столбу кровати и не пускали к ней младенца, который плакал, прося ее груди; а когда она открыла рот, чтобы умолять их, они плюнули ей в рот». 98
Этот священный террор 1685 года, по мнению Мишеле, был гораздо хуже революционного террора 1793 года. 99 Около 400 000 «новообращенных» были вынуждены посещать мессу и принимать Евхаристию; немногие, кто выплевывал освященные облатки, выходя из церкви, были приговорены к сожжению заживо. 100 Непокорных мужчин-гугенотов заключали в подземные подземелья или неотапливаемые камеры. Непокорных женщин-гугенотов отправляли в монастыри, где монахини относились к ним неожиданно милосердно. 101
Две провинции сопротивлялись с особой доблестью. О Водуа во французской Дофине и савойском Пьемонте мы услышим позже. В долинах Севеннского хребта в Лангедоке тысячи «обращенных» гугенотов тайно сохраняли свою веру, ожидая времени и случая, чтобы освободить их; а их «пророки», претендующие на божественное вдохновение, уверяли их, что это время уже близко. Когда война за испанское наследство, казалось, поглотила французское оружие, крестьяне сформировали повстанческие отряды «камизардов», которые надели белые рубашки, чтобы их можно было узнать по ночам. В одной из вылазок они убили аббата дю Шайла, который преследовал их с особым рвением. Полк солдат внезапно обрушился на них, истребляя их без разбора, уничтожая их дома и посевы (1702). Остатки ожесточенно сопротивлялись, пока примирительные методы Маршала де Виллара не склонили их к миру.
Из 1 500 000 гугенотов, проживавших во Франции в 1660 году, около 400 000 в течение десятилетия до и после Отмены бежали через охраняемые границы, рискуя жизнью. Тысяча историй о героизме сохранилась в течение столетия с тех отчаянных лет. Протестантские страны приветствовали беглецов. Женева, город с населением в шестнадцать тысяч душ, нашла место для четырех тысяч гугенотов. Карл II и Яков II, несмотря на свой католицизм, оказывали гугенотам материальную помощь, облегчали их вхождение в английскую экономическую и политическую жизнь. Курфюрст Бранденбурга оказал им столь дружеский прием, что к 1697 году более пятой части населения Берлина составляли французы. Голландия открыла свои двери, построила тысячу домов для новоприбывших, ссудила им деньги на открытие бизнеса и гарантировала все права гражданства; голландские католики вместе с протестантами и евреями собирали средства на помощь гугенотам. Благодарные беженцы не только обогатили промышленность и торговлю Соединенных провинций, но и пополнили ряды голландской и английской армий, сражавшихся с Францией. Некоторые из них сопровождали или следовали за Вильгельмом III в Англию, чтобы помочь ему в борьбе с Яковом II; французский кальвинист маршал Шомберг, одержавший победы для Людовика XIV, возглавил английскую армию против французов и погиб при их поражении в битве при Бойне (1690). Повсюду в этих гостеприимных землях гугеноты приносили свои навыки в ремеслах, торговле и финансах; вся протестантская Европа извлекала выгоду из победы католицизма во Франции. Целый квартал Лондона был занят французскими шелкоделами. Изгнанники-гугеноты в Англии стали переводчиками английской мысли во Франции и подготовили завоевание французского разума Бэконом, Ньютоном и Локком.
Меньшинство французских католиков втайне осуждало массовые убийства, учиненные во время Отмены, и оказывало тайную помощь и убежище многим жертвам. Но подавляющее большинство приветствовало уничтожение гугенотов как высшее достижение короля; теперь, говорили они, Франция наконец-то стала католической и единой. Величайшие писатели — Боссюэ, Фенелон, Лафонтен, Ла Брюйер, даже патриарх янсенизма Арнольд — превозносили мужество короля в осуществлении того, что они считали национальной волей. «Ничего не может быть прекраснее, — писала мадам де Севинье, — ни один король не сделал и не сделает ничего более запоминающегося». 102 Сам Людовик был счастлив тем, что, по-видимому, выполнил неприятную, но святую задачу. Сен-Симон говорит:
Он считал, что возобновил дни проповеди апостолов. Епископы писали о нем панегирики, иезуиты заставляли кафедру звучать его похвалами… Он не слышал ничего, кроме восхвалений, в то время как добрые и истинные католики и епископы стонали духом, видя, как православные поступают с заблуждением и еретиками так, как еретические тираны и язычники поступали против истины, исповедников и мучеников. Они не могли вынести этого безмерного лжесвидетельства и святотатства. 103
Сен-Симон и Вобан были одними из немногих французов, кто с самого начала осознал экономические потери Франции из-за оттока стольких трудолюбивых граждан. Кан лишился своих текстильных мануфактур, Лион и Тур — трех четвертей шелковых ткацких станков. Из шестидесяти бумажных фабрик в провинции Ангумуа осталось только шестнадцать; из 109 магазинов в городе Мезьер уцелело восемь; из четырехсот кожевенных заводов в Туре осталось пятьдесят четыре. 104 Такие порты, как Марсель, пришли в упадок из-за потери рынков в странах, которые теперь, благодаря труду и наставлениям гугенотов, производили то, что раньше импортировали из Франции. Великая реконструкция французской экономики, проведенная Кольбером, была частично сведена на нет; отрасли, которые он трудился развивать во Франции, пошли на питание ее конкурентов. Поскольку доходы от промышленности резко сократились, правительство снова попало в руки ростовщиков, от которых его спас Кольбер. Французский флот потерял девять тысяч моряков, армия — шестьсот офицеров и двенадцать тысяч солдат; возможно, это истощение стало причиной поражений, которые едва не погубили Францию в войне за испанское наследство. А воля протестантской Европы объединиться против Франции укреплялась зловещим варварством преследований и мольбами эмигрантов.
Отмена, возможно, была косвенно полезна для искусства, манер и благородства жизни во Франции. Кальвинистский дух, не доверявший украшениям, наскальным изображениям и легкомыслию, препятствовал развитию искусства, элегантности и остроумия; пуританская Франция была бы аномалией и ошибкой. Но Отмена стала катастрофой для французской религии. Бэкон заметил, что зрелище религиозных войн сделало бы Лукреция «в семь раз большим эпикурейцем и атеистом, чем он был»; 105 Что бы он сказал сейчас? Для галльского ума не оставалось места между католицизмом и неверием. Если в Швейцарии, Германии, Голландии и Англии протестантизм служил для выражения бунта против церкви, то во Франции такого средства выражения недовольства не осталось; реакция против романизма сочла более безопасным быть глубоко скептиком, чем открытым протестантом. Французский Ренессанс, не сдерживаемый протестантизмом, после смерти короля перешел непосредственно в Просвещение.
VII. БОССЮЭ: 1627–88
Однако на данный момент французская церковь торжествовала и стояла на вершине великолепия и власти. Нетерпимая в своем корпоративном духе и жестокая в своей власти, она, тем не менее, имела самое образованное сословие в Европе, а ее тираны соперничали с ее святыми. Несколько епископов были гуманитариями, искренне преданными общественному благу, как они его видели; двое из них вошли в литературу Франции почти так же блестяще, как Паскаль, а в свое время и более заметно. Редко кто из французских церковников соперничал с авторитетом Боссюэ или популярностью Фенелона.
Жак Бенинь Боссюэ (второе имя которого больше подходило Фенелону) родился в зажиточной семье видного адвоката и члена Дижонского парламента (1627). Родители посвятили его в священники, в восемь лет постригли в монахи, а в тринадцать сделали каноником в соборе Меца. В пятнадцать лет он был отправлен в Наваррский коллеж в Париже. В шестнадцать лет он был уже настолько красноречив, что голубые в отеле Рамбуйе уговорили его, застенчиво-гордого, прочесть им проповедь в середине салона. Окончив университет с отличием, он вернулся в Мец, был рукоположен и вскоре получил степень доктора богословия. Он был потрясен, обнаружив, что десять тысяч из тридцати тысяч душ Меца — это проклятые Богом протестанты. Он вступил в вежливую полемику с Полем Ферри, лидером гугенотов; он признавал некоторые пороки в католической практике, но утверждал, что раскол — еще большее зло. Он оставался в дружеских отношениях с Ферри в течение двенадцати лет, так же как позже он должен был дружески сотрудничать с Лейбницем в деле воссоединения христианства. Анна Австрийская, услышав его проповедь в Меце, сочла его слишком хорошим для столь неприличного окружения и уговорила короля пригласить его в Париж. Туда он переехал в 1659 году.