Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 23)

Боссюэ был более нетерпим в теории, чем на практике. Он считал абсурдным, что любой индивидуальный ум, каким бы блестящим он ни был, должен думать о том, чтобы за одну жизнь приобрести знания и мудрость, позволяющие ему выносить приговор традициям и верованиям семьи, общины, государства и церкви. Здравый смысл заслуживал большего доверия, чем индивидуальные рассуждения; не «здравый смысл» как мысли обычных людей, а как коллективный разум поколений, выработанный многовековым опытом и облеченный в форму обычаев и верований человечества. Какой человек может претендовать на то, чтобы лучше многих других знать потребности человеческой души и ответы на вопросы, на которые не может ответить только знание? Следовательно, человеческий разум нуждается в авторитете, чтобы дать ему мир, а свободная мысль может только разрушить этот мир; человеческое общество нуждается в авторитете, чтобы дать ему мораль, а свободная мысль, ставя под сомнение божественное происхождение морального кодекса, приводит весь моральный порядок в упадок. Следовательно, ересь — это измена обществу и государству, а также Церкви, и «те, кто считает, что князь не должен применять силу в религиозных вопросах… виновны в нечестивом заблуждении». 113 Епископ отдавал предпочтение убеждению, а не силе при обращении еретиков, но защищал силу в качестве последнего средства и приветствовал Отмену как «благочестивый эдикт, который нанесет смертельный удар ереси». В своем округе он проводил указ в жизнь с такой мягкостью, что интендант докладывал: «В епархии Мо ничего нельзя сделать; слабость епископа мешает обращению». 114 Большинство гугенотов в этом районе упорно продолжали придерживаться своей веры.

Он до последнего надеялся, что с помощью аргументов сможет вернуть к старой вере даже Голландию, Германию и Англию, и мы увидим, как он годами ведет переговоры с Лейбницем по поводу плана философа по воссоединению разорванных частей христианства. В 1688 году он написал свой шедевр, «Историю изменений протестантских церквей», которую Бакл оценил как «вероятно, самую грозную работу, когда-либо направленную против протестантизма». 115 Четыре тома отличались кропотливой ученостью; каждая страница была подкреплена ссылками — тип совести, который только начинал формироваться. Епископ сделал попытку быть справедливым. Он признавал церковные злоупотребления, против которых восставал Лютер; он видел много интересного в характере Лютера; но он не мог смириться с веселой грубостью, которая смешивалась в Лютере с патриотическим мужеством и мужским благочестием. Он нарисовал почти любовную картину Меланхтона. Тем не менее он надеялся, показав личные слабости и богословские споры реформаторов, ослабить привязанность их последователей. Он высмеивал идею о том, что каждый человек должен быть волен сам толковать Библию и основывать новую религию на новом прочтении; любой человек, знакомый с человеческой природой, мог предвидеть, что это, если этому не противостоять, приведет к дроблению христианства на множество сект, а морали — к индивидуализму, в котором инстинкты джунглей могут быть сдержаны только бесконечным умножением полиции. От Лютера к Кальвину и Социнусу — от отвержения папства к отвержению Евхаристии и Христа, а затем от унитарианства к атеизму: это были легко нисходящие ступени в распаде веры. От религиозного к социальному бунту, от тезисов Лютера к Крестьянской войне, от Кальвина к Кромвелю, от левеллеров к регоператору: это были скользкие ступени распада общественного порядка и мира. Только религия авторитета могла дать санкцию морали, стабильность государству и силу человеческому духу перед лицом недоумения, утраты и смерти.

Это был мощный аргумент, впечатляющий образованностью и красноречием, содержащий страницы, не превзойденные во французской прозе той эпохи, за исключением полемики и «Пенсеи» Паскаля. Он мог бы иметь больший успех, если бы его обращение к разуму не было заглушено обращением к силе в варварстве Отмены. В протестантских странах появилась сотня опровержений, обличающих притворство разума в человеке, который одобрял разорение, изгнание, конфискацию и рабство на галерах как аргументы в пользу католического христианства. И, — спрашивали возражающие, — разве в католицизме тоже нет разногласий? Какое столетие прошло без раскола в Церкви — римские католики, греческие католики, армянские католики, униаты? Разве не враждовали в тот момент янсенисты из Порт-Рояля со своими собратьями из Общества Иисуса? Разве галликанское духовенство, возглавляемое самим Боссюэ, не вело ожесточенные споры с ультрамонтанами, вплоть до раскола с Римом? Не так ли. Боссюэ боролся с Фенелоном?

VIII. ФЕНЕЛОН: 1651–1715

Благородного происхождения и с тремя именами, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон был ортодоксален и честолюбив, епископ и придворный, королевский воспитатель и мастер прозы, но во всем остальном ему было не до Боссюэ. Сен-Симон был впечатлен:

Очень высокий, худой мужчина, хорошо сложенный, бледный, с крупным носом и глазами, в которых вспыхивали огонь и ум. Его физиономия, казалось, состояла из противоречий, но почему-то эти противоречия не были неприятны. Она была серьезной и в то же время галантной, серьезной и в то же время веселой; она в равной степени выражала доктора, епископа и аристократа; и, прежде всего, в его лице, как и в нем самом, чувствовались деликатность, скромность и, в высшей степени, благородство духа. Требовалось усилие, чтобы оторвать взгляд от его лица. 116

Мишле считал его «немолодым человеком с момента своего рождения» (un peu vieux dès sa naissance). 117- «немного старым от рождения» — плодом последнего расцвета стареющего сеньора в Перигоре, который, под стоны своих взрослых сыновей, женился на бедной, но благородной демуазель. Новорожденный сын был лишен средств к существованию, поскольку был посвящен в церковь. Воспитанный матерью, он приобрел почти женское изящество речи и деликатность чувств. Получив хорошее классическое образование от воспитателя и парижских иезуитов, он стал не только священником, но и ученым. Он мог переброситься языческими цитатами с любым еретиком, а писал по-французски нервно, деликатно и изысканно, на другом конце шкалы от мужественного и ротозейного ораторского искусства Боссюэ.

Рукоположенный в двадцать четыре года (1675), он вскоре стал настоятелем монастыря новых католиков, где перед ним стояла трудная задача примирить с римской верой молодых женщин, недавно отделившихся от протестантизма. Они слушали его сначала неохотно, потом смиренно, потом с нежностью, потому что в Фенелона легко было влюбиться, а он был единственным доступным мужчиной. В 1686 году его отправили в регион Ла-Рошель для помощи в обращении гугенотов. Он одобрил Отмену, но осудил насилие и предупредил министров короля, что принудительное обращение будет поверхностным и преходящим. Вернувшись в монастырь в Париже, он опубликовал (1687) «Трактат о воспитании девочек», почти руссоистский в своей поддержке мягких методов. Когда герцог де Бовилье был назначен королем гувернером своего восьмилетнего внука Людовика, герцога Бургундского, он обратился к Фенелону за воспитанием мальчика (1689).

Молодой герцог был гордым, упрямым, вспыльчивым, порой свирепым и жестоким, но обладал блестящим умом и живым остроумием. Фенелон считал, что укротить его может только религия; он привил ему страх и любовь к Богу; в то же время он завоевал уважение своего воспитанника дисциплиной, сдобренной сочувственным пониманием подросткового возраста. Он мечтал реформировать Францию, сформировав из нее будущего короля. Он учил юношу абсурдности войны и необходимости развивать сельское хозяйство, а не отталкивать крестьянство налогами на строительство роскошных городов и финансирование агрессивных войн. В «Диалогах мертвых», которые он написал для своего ученика, он заклеймил как «варварское то правительство, где нет никаких законов, кроме воли одного человека…. Тот, кто правит, должен быть прежде всего послушен закону; в отрыве от закона его личность — ничто». Все войны — это гражданские войны, поскольку все люди — братья; «каждый из них бесконечно больше обязан человеческой расе, которая является великой страной, чем конкретной стране, в которой он родился». 118 Король, не посвященный в эти эзотерические наставления и видя чудесное улучшение характера своего внука, наградил Фенелона архиепископством Камбрейским (1695). Фенелон посрамил многих прелатов тем, что девять месяцев в году жил в своей резиденции. Остальное время он проводил при дворе, стремясь повлиять на политику и время от времени продолжая поучать герцога.

Тем временем он познакомился с женщиной, которая должна была стать его роковой женщиной. Мадам Жанна Мари де Ла Мотт-Гюйон, вышедшая замуж в шестнадцать лет, овдовевшая, красивая и богатая в двадцать восемь, имела у своих ног целый мир ухажеров. Но она получила интенсивное религиозное воспитание как необходимую защиту от честолюбивых мужчин; она не нашла адекватного выхода своему благочестию во внешнем соблюдении католических обрядов; и она чутко прислушивалась к мистикам своего времени, которые предлагали душевный покой не столько через исповедь, причастие и мессу, сколько через погружение в созерцание вездесущего божества, полное и любовное предание себя Богу. В такой божественной любви мирские дела не имели значения; в этом возвышении духа можно было пренебречь всеми религиозными ритуалами и все же достичь небес не только после смерти, но и при жизни. Испанский священник Мигель де Молинос был осужден инквизицией (1687) за проповедь такого «квиетизма» в Италии; но движение распространялось по всей Европе — в «пиетизме» Германии и Нидерландов, среди квакеров и кембриджских платонистов в Англии, среди дэвотов во Франции.