Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 19)
Вера — это разумное пари. Если допустить, что вера не может быть доказана, то какой вред вы понесете, если поставите на ее истинность, а она окажется ложной? «Вы должны заключать пари, это необязательно. Давайте взвесим, что мы выиграем и что потеряем, если поставим на то, что Бог существует… Если вы выиграете, вы выиграете все; если вы проиграете, вы не потеряете ничего. Тогда без колебаний ставьте на то, что Он существует». 64 Если поначалу вам трудно поверить, следуйте обычаям и ритуалам Церкви, как если бы вы верили. «Освящайте себя святой водой, совершайте мессы и так далее; простым и естественным путем это заставит вас поверить и отупит вас» (cela vous fera croire, et vous abêtira) — успокоит ваш горделиво-критический интеллект. 65 Ходите на исповедь и причастие; вы найдете в этом облегчение и укрепление. 66
Мы совершаем несправедливость по отношению к этой исторической апологии, позволяя ей закончиться на столь негероической ноте. Мы можем быть уверены, что Паскаль, когда он верил, делал это не как азартный игрок, а как душа, озадаченная и измученная жизнью, смиренно признавая, что его интеллект, блеск которого поражал друзей и врагов, не подходит для Вселенной, и находя в вере единственный способ придать смысл и прощение своей боли. «Паскаль болен, — сказал Сент-Бёв, — и мы должны всегда помнить об этом, читая его». 67 Но Паскаль ответил бы на это: Разве не все мы больны? Пусть тот, кто совершенно счастлив, отвергнет веру. Пусть отвергнет ее тот, кто довольствуется тем, что жизнь не имеет смысла, кроме беспомощной траектории от грязного рождения до мучительной смерти.
Представьте себе несколько человек в цепях, и все они приговорены к смерти; каждый день кого-то из них душат на глазах у остальных; те, кто остался, видят свое состояние в состоянии этих товарищей, смотрят друг на друга с печалью и без надежды, каждый ожидает своей очереди. Такова картина состояния человека. 68
Как мы можем искупить эту непристойную бойню, называемую историей, кроме как веря, с доказательствами или вопреки им, что Бог в конце концов исправит все ошибки?
Паскаль спорил так серьезно, потому что так и не смог оправиться от сомнений, внушенных ему Монтенем, либертенами его «лет в миру» и безжалостным нейтралитетом природы между «злом» и «добром».
Вот что я вижу и что меня беспокоит. Я смотрю по сторонам и везде вижу лишь неясность. Природа не предлагает мне ничего, что не вызывало бы сомнений и тревоги. Если бы я не видел никаких признаков божественного, я бы закрепился в отрицании. Если бы я повсюду видел признаки Творца, я бы мирно почивал в вере. Но, видя слишком много, чтобы отрицать [Его], и слишком мало, чтобы уверить меня, я нахожусь в жалком состоянии и сто раз желал бы, чтобы, если Бог поддерживает природу, она открыла бы Его без двусмысленности». 69
Именно эта глубокая неопределенность, парализующая способность видеть обе стороны, делает Паскаля очаровательным как для верующего, так и для сомневающегося. Этот человек ощутил гневную обиду атеиста на зло и веру верующего в торжество добра; он прошел через интеллектуальные извилины Монтеня и Шаррона к счастливому смирению святого Франциска Ассизского и святого Фомы Кемпийского. Именно этот крик из глубины сомнений, эта отчаянная борьба за веру против смерти делают «Послания» самой красноречивой книгой французской прозы. И снова, в третий раз в XVII веке, философия становится литературой, но не с холодной язвительностью Бэкона, не с вкрадчивой близостью Декарта, а с эмоциональной силой поэта, чувствующего философию, пишущего к собственному сердцу в собственной крови. На вершине классической эпохи возник этот романтический призыв, достаточно сильный, чтобы пережить Буало и Вольтера и быть услышанным через столетие Руссо и Шатобрианом. Здесь, в утро века Разума, в те самые десятилетия, когда жили Хкббс и Спиноза, разум нашел претендента в умирающем человеке.
В последние годы жизни, по словам его сестры мадам Перье, Паскаль страдал от «постоянных и все усиливающихся болезней». 70 Он пришел к мысли, что «болезни — это естественное состояние христиан». 71 Иногда он приветствовал свои боли, считая, что они отвлекают его от искушений. «Час боли, — говорил он, — лучший учитель, чем все философы вместе взятые». 72 Он отказался от всех удовольствий, занялся аскезой, порол себя поясом, утыканным железными шипами. 73 Он упрекал мадам Перье за то, что она позволяла своим детям ласкать ее. Он выступил против брака ее дочери, заявив, что «в глазах Бога брачное состояние не лучше язычества». 74 Он не позволял никому в своем присутствии говорить о женской красоте.
В 1662 году, в качестве одного из многочисленных благотворительных актов, он взял к себе в дом бедную семью. Когда один из детей заболел оспой, Паскаль, вместо того чтобы попросить семью уйти, переехал в дом своей сестры. Вскоре после этого он лег в постель, мучимый коликами. Он составил завещание, оставив почти половину своего состояния бедным. Он исповедовался священнику и принял виатикум. Он умер после сильных судорог, 19 августа 1662 года, на сороковом году жизни. При вскрытии тела было обнаружено, что его желудок и печень больны, а кишечник гангренозен. 75 Его мозг, по словам врачей, «был чрезвычайно обилен, его вещество было твердым и сгущенным», но только один из черепных швов был правильно закрыт, что, возможно, объясняло его ужасные головные боли. На коре головного мозга были две впадины, «такие большие, как будто сделанные пальцами, помещенными в воск». 76 Он был похоронен в церкви своего прихода, Сент-Этьен-дю-Мон.
V. ПОРТ-РОЯЛЬ; 1656–1715 ГГ
Провинциальные письма усилили решимость иезуитов и епископов подавить янсенизм как замаскированный протестантизм. По настоянию французских епископов папа Александр VII издал (6 октября 1656 года) буллу, требующую от всех французских церковников подписаться под следующим формуляром:
Я искренне подчиняюсь конституции папы Иннокентия X от 31 мая 1653 года в соответствии с ее истинным смыслом, который был определен конституцией нашего святого отца, папы Александра VII, от 6 октября 1656 года. И я признаю, что по совести обязан подчиняться этим конституциям; и я осуждаю сердцем и устами доктрину «Пяти предложений» Корнелиса Янсена, содержащуюся в его книге под названием «Августин».
Мазарин воздержался от принудительного подписания этого формуляра, но 13 апреля 1661 года, вскоре после смерти Мазарина, Людовик XIV обнародовал этот приказ. Дружественный епархиальный викарий предварил формуляр примирительным заявлением. В таком виде Арно и Солитеры подписали его и посоветовали монахиням Порт-Рояля сделать то же самое. Мадам Анжелика, прикованная к постели водянкой, отказалась и продолжала упорствовать до самой своей смерти 6 августа 1661 года в возрасте семидесяти лет. Паскаль и его сестра Жаклин, ставшая теперь супретрицей, также отказались. «Поскольку епископы обладают смелостью только девушек, — говорила Жаклин, — девушки должны обладать смелостью епископов». 77 Наконец все оставшиеся в живых монахини подписали договор; но Жаклин, измученная долгим сопротивлением, умерла 4 октября в возрасте тридцати шести лет, а Паскаль последовал за ней через год.
Тем временем король отказался от примирительной преамбулы и настоял на том, чтобы монахини подписали формуляр без каких-либо дополнений или изменений. Тех немногих, кто сделал это, перевели в Порт-Рояль в Париже. Подавляющее большинство монахинь, во главе с мадам Аньес, заявили, что не могут по совести подписать документ, столь противоречащий их убеждениям. В августе 1665 года архиепископ лишил семьдесят монахинь и четырнадцать их сестер-мирянок права принимать таинства и запретил им иметь какие-либо связи с внешним миром. В течение следующих трех лет сочувствующий священник поднимался на стены Порт-Рояль-де-Шамп, чтобы передать виатикум умирающим монахиням. В 1666 году Саси, Леметр и еще трое одиночек были арестованы по приказу короля. Арно, переодетый в парик и шпагу, был укрыт герцогиней де Лонгвиль, которая лично ждала его во время его укрытия. 78 Она и другие титулованные дамы встали на защиту монахинь; они убедили Людовика смягчить наказание, и в 1668 году папа Климент IX издал новую буллу, столь мудрую и двусмысленную, что все стороны могли принять ее. Заключенные были освобождены, рассеянные монахини восстановлены в Порт-Рояль-де-Шамп; вновь зазвонили колокола, молчавшие три года. Арно был дружелюбно принят королем и написал книгу против кальвинистов. Николь, однако, написал еще одну книгу против иезуитов.
Этот «Церковный мир» продлился одиннадцать лет. Затем госпожа де Лонгвиль умерла, и мир умер вместе с ней. Король старел, а его победы превращались в поражения, его религия превратилась в путаницу фанатизма и страха. Неужели Бог наказывает его за терпимость к ереси? Его неприязнь к янсенизму приобрела личный оттенок. Когда месье Фонтпертюи был рекомендован на должность, Людовик отверг его как подозреваемого в янсенизме, но когда его заверили, что этот человек просто атеист, он подтвердил его кандидатуру. 79 Он так и не смог простить монахиням, что они нарушили его приказ подписать неразбавленный формуляр. Чтобы обеспечить скорейшее исчезновение этого очага недовольства, он запретил ему принимать новых членов. Он обратился к Клименту XI с просьбой выступить с недвусмысленным осуждением янсенизма; после двух лет уговоров Папа изрек буллу Vineam Domini (1705). К тому времени в Порт-Рояле оставалось всего двадцать пять монахинь, самой молодой из которых было шестьдесят лет. Король с нетерпением ждал их смерти.