Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 164)

Исходя из этого, Локк не мог допустить никакой революции, связанной с экспроприацией собственности. Но как «пророк и голос Славной революции» 125 он не мог отрицать право на свержение правительства. «Народ освобождается от повиновения, когда незаконно покушаются на его свободу или собственность», ибо «цель правительства — благо человечества. А что лучше для человечества? Чтобы народ всегда был подвержен безграничной воле тирании или чтобы правители иногда могли противостоять, когда они становятся непомерными в использовании своей власти и применяют ее для разрушения, а не для сохранения собственности своего народа?» 126 Если некоторые гугеноты и философы-иезуиты санкционировали революцию для защиты единственной истинной религии, то Локк санкционировал ее только для защиты собственности. Секуляризация меняла место и определение святости.

Влияние Локка на политическую мысль сохранялось вплоть до Карла Маркса. Его философия государства так хорошо подходила к правлению вигов и английскому характеру, что в течение столетия ее недостатки игнорировались как тривиальные изъяны в великолепной Хартии буржуазии. Она придала ореол не только 1689 году, но и, благодаря замечательному предвидению, 1776 и 1789 годам — то есть трем этапам восстания бизнеса против рождения, денег против земли. Сегодня критики улыбаются над тем, что Локк выводил правительство из согласия свободных людей в естественном состоянии, так же как он улыбался над тем, что Филмер выводил его из патриархов, Адама и Бога. «Естественные права» подозрительны и теоретичны; в беззаконном обществе единственным естественным правом является высшая власть, как сейчас между государствами; а в цивилизации право — это свобода, желанная для индивида и не вредящая группе. Правление большинства может существовать в небольших сообществах по менее важным вопросам; обычно правление осуществляется организованным меньшинством. Сейчас правительства признают более серьезные обязательства, чем защита собственности.

Тем не менее, достижения этого второго трактата по-прежнему огромны. Он расширил победу парламента и вигов над монархией и тори в теорию представительного и ответственного правительства, которая вдохновляла один народ за другим в их восхождении к свободе. Англия отвергла локковское разделение властей и подчинила все правительство законодательной власти; но его доктрина была направлена на то, чтобы сдерживать исполнительную власть, и эта цель была полностью достигнута. Его вера в человеческую разумность и порядочность, его умеренность в применении теории к практике стали стандартной процедурой в английской политике, делая революцию незаметной, но реальной.

Из Англии идеи Локка перешли во Францию вместе с Вольтером в 1729 году; они были подхвачены Монтескье во время его визита в Англию в 1729–31 годах; они нашли отклик у Руссо и других до и во время Французской революции и появились в полном объеме в Декларации прав человека, принятой Учредительным собранием в 1789 году. Когда американские колонисты восстали против возрождающейся монархии Георга III, они взяли на вооружение идеи, формулы, почти слова Локка, чтобы выразить свою Декларацию независимости. Права, которые отстаивал Локк, стали Биллем о правах в первых десяти поправках к американской Конституции. Его разделение государственных полномочий, распространенное Монтескье на судебную власть, стало живым фактором американской формы правления; его забота о собственности вошла в американское законодательство; его эссе о веротерпимости повлияло на отцов-основателей, отделивших церковь от государства и провозгласивших религиозную свободу. Редко в истории политической философии один человек оказывал столь длительное влияние.

Влияние Локка в психологии было столь же обширным и глубоким, как и в теории управления. Он писал «Эссе о человеческом понимании» с 1670 года; характерно, что он отправил его в типографию только после двадцати лет доработки; и тогда за этот шедевр психологического анализа он получил тридцать фунтов. Сам он приписывает возникновение «Эссе» разговору в Лондоне в 1670 году:

Пять или шесть друзей, собравшись у меня в комнате и рассуждая на тему, весьма далекую от этой, быстро оказались в затруднительном положении из-за трудностей, возникавших со всех сторон. После того как мы некоторое время ломали голову, не приближаясь к разрешению этих сомнений…мне пришло в голову, что мы выбрали неверный курс и что, прежде чем приступать к расследованиям такого рода, необходимо изучить наши собственные способности и выяснить, к каким предметам наше понимание приспособлено или не приспособлено. Я предложил это компании, и все с готовностью согласились; после чего было решено, что это должно стать нашим первым исследованием. Некоторые поспешные и непереваренные мысли…..которые я изложил на следующей встрече, послужили первым вступлением к этому рассуждению». 127

По всей видимости, толчком к написанию «Эссе» послужило утверждение кембриджских платоников — которые здесь следовали за философами-схоластами — о том, что мы черпаем наши идеи о Боге и морали не из опыта, а из интроспекции, и что эти идеи являются врожденными, частью нашего умственного оснащения, пусть и неосознанного, с момента нашего рождения. Эта точка зрения, а не случайные заявления Декарта о «врожденных идеях», заставила Локка задуматься о том, существуют ли вообще идеи, которые не являются результатом впечатлений от внешнего мира. 128 Локк пришел к выводу, что все знания — включая наши представления о Боге, правильном и неправильном — являются производными от нашего опыта и не являются частью врожденной структуры разума. Он знал, что, отстаивая эту эмпирическую позицию, он оскорбит многих своих современников, которые считали, что мораль нуждается в поддержке религии, и что и мораль, и религия будут ослаблены, если их основные идеи будут иметь менее благородное происхождение, чем сам Бог. Он просил своих читателей быть терпеливыми с ним, а сам подходил к опасной дискуссии в духе скромной неуверенности. «Я претендую не на то, чтобы учить, а на то, чтобы исследовать». 129 Он говорил тихо, умеренно, неторопливо. И он признался, что был «слишком ленив и слишком занят», чтобы быть кратким. 130

Но он, по крайней мере, определил бы свои термины. Он протестует против «поразительной неясности» некоторых философов. 131 «Точное знание того, что обозначают наши слова… во многих случаях… положило бы конец спору». 132 Следует признать, что учение Локка в этой области лучше, чем его практика. Он определяет понимание как «силу восприятия», но под восприятием он понимает (1) восприятие идей в нашем сознании; (2) восприятие обозначения знаков (слов); и (3) восприятие согласия или несогласия между идеями. 133 Но что такое идея? Локк использует этот термин для обозначения (1) впечатления от внешних объектов на наши органы чувств (то, что мы должны называть ощущением); или (2) внутреннего осознания этого впечатления (то, что мы должны называть восприятием); или (3) образа или воспоминания, связанного с идеей (то, что мы должны называть представлением); или (4) «понятия», которое объединяет множество отдельных образов в общее или абстрактное или «универсальное» понятие о классе подобных объектов. Локк не всегда четко определяет, в каком смысле он использует этот сложный термин.*

Он начинает с того, что отвергает «врожденные принципы». «Среди некоторых людей утвердилось мнение, что в понимании существуют некие врожденные принципы, некие первичные понятия… запечатленные в разуме человека, которые душа получает в самом начале своего существования и приносит с собой в мир». Он предлагает показать «ложность этого предположения». 135 Он не отрицает врожденных наклонностей — того, что позже назвали тропизмами, рефлексами или инстинктами; но это, по его мнению, физиологические привычки, а не идеи. Вслед за Гоббсом он описывает такие процессы как «поезда движения в животном духе, которые, однажды начавшись, продолжают идти привычным шагом, который, часто ступая, превращается в гладкую дорожку, и движение по ней становится легким и как бы естественным» или врожденным. 136 Он склонен сводить ассоциации идей к таким физиологическим путям. Декарт полагал, что идея Бога является для нас врожденной; Локк это отрицает. Некоторые племена были найдены без нее, а те, кто ее исповедует, имеют настолько разные представления и образы божества, что разумнее отвергнуть идею врожденности и основывать нашу веру в Бога на «видимых признаках необычайной мудрости и силы… во всех произведениях творения». 137-т. е. на опыте. Точно так же не существует «никаких врожденных практических принципов» — никаких врожденных представлений о добре и зле; история показывает такое огромное, иногда столь противоречивое, разнообразие моральных суждений, что они не могут быть частью естественного наследия человека; они являются социальным наследием, различающимся от места к месту и от времени. 138

Отказавшись от врожденных идей, Локк переходит к вопросу о том, как они возникают. «Предположим, что ум [при рождении] представляет собой, как мы говорим, белую бумагу, лишенную всяких знаков, без всяких идей; как же он может быть обустроен?. На это мы ответим одним словом: из опыта; на нем основано все наше знание, из него оно в конечном счете и проистекает». 139 Все идеи возникают либо из ощущений, либо из размышлений о продуктах ощущений. Сами ощущения физические; их психический результат — восприятие, которое является «первой способностью ума». 140