Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 165)

Локк не видел причин сомневаться в том, что мы можем иметь истинное или достоверное знание о внешнем мире, но он принимал давно установленное различие между первичными и вторичными качествами воспринимаемых объектов. Первичные качества — это «такие, которые совершенно неотделимы от тела, в каком бы состоянии оно ни находилось»: твердость, протяженность, фигура, число, движение или покой. Вторичные качества — это «ничто в самих предметах, кроме способности вызывать в нас различные ощущения благодаря своим первичным качествам»; так, цвета, звуки, вкусы и запахи — это вторичные качества, вызываемые в нас массой, фигурой, фактурой или движением предметов; сами предметы не имеют ни цвета, ни веса, ни вкуса, ни запаха, ни звука, ни тепла. Это различие, старое как Альбертус Магнус и Фома Аквинский, было принято Декартом, Галилеем, Гоббсом, Бойлем и Ньютоном; изложение и акцент Локка придали ему новую и более широкую актуальность; теоретически внешний мир теперь представлялся науке как бесцветный и безмолвный нейтралитет, цветы и плоды которого утратили всякий аромат и вкус. Поэзия, возможно, была подавлена этой концепцией и превратилась в прозаический стих «века Августа» — начала восемнадцатого века в Англии; но в конце концов она обнаружила, что ощущаемые качества столь же реальны, как и сами предметы; и романтизм отомстил классицизму, сделав чувства высшей реальностью.

Анализ предмета на качества привел к вопросу: что есть субстанция, в которой, как кажется, заключены первичные качества? Локк признал, что мы не знаем ничего об этом таинственном субстрате, кроме его качеств; отнимите их, и субстанция — основание качеств — потеряет всякий смысл, а значит, и всякое существование. 141 Сюда вступил Беркли. Если мы знаем только качества объектов и знаем их только как идеи, то вся реальность — это восприятие; и Локк, великий поборник эмпиризма — опыта как источника всех знаний — становится идеалистом, сводя материю к идее. Более того, «разум» столь же суеверен, как субстанция, тело или материя. В одном примечательном отрывке Локк обходит Беркли и предвосхищает Юма:

То же самое происходит и с действиями разума: мышлением, рассуждением, страхом и т. д., которые мы, полагая, что они не существуют сами по себе, и не понимая, как они могут принадлежать телу или производиться им, склонны считать действиями какой-то другой субстанции, которую мы называем духом, хотя очевидно, что, не имея никакой другой идеи или понятия о материи, кроме той, в которой существуют те многочисленные чувственные качества, воздействующие на наши органы чувств, [так] предполагая субстанцию, в которой существуют мышление, знание, сомнение, сила движения и т. д, мы имеем столь же ясное представление о духе, как и о теле: одно предполагается (не зная, что это такое) субстратом для тех простых идей, которые мы получили извне; а другое предполагается (с таким же незнанием, что это такое) субстратом для тех операций, которые мы экспериментируем [испытываем] в себе внутри. 142

Признавая, таким образом, что «наше представление о субстанции одинаково туманно или вообще отсутствует в обоих мирах» и что «это всего лишь предполагаемое, я не знаю, что поддерживает те идеи, которые мы называем случайностями», Локк заключает, что в обоих случаях мы вправе верить в субстанцию, хотя и не можем ее знать: в материю, стоящую за чувственными качествами и излучающую их, и в разум, стоящий за идеями и обладающий ими — духовный агент, выполняющий различные операции восприятия, мышления, ощущения и желания. 143

Чем бы ни был ум, все его действия относятся к одному виду — игре идей. Локк отвергает схоластическое представление о «факультетах» разума, таких как мысль, чувство и воля. Мысль — это комбинация идей, чувство — физиологический отголосок идеи; воля — это идея, переходящая в действие, к которому стремятся все идеи, если их не сдерживает другая идея.* Но как идея может стать действием, как «духовный» процесс может стать физиологическим процессом и физическим движением? Локк неохотно принимает дуализм телесного тела и бесплотного разума; но в один неосмотрительный момент он предполагает, что «разум» может быть формой «материи». Это классический locus classicus Локка:

Возможно, мы никогда не сможем узнать, мыслит ли какое-либо простое материальное существо или нет; невозможно, чтобы мы путем созерцания наших собственных идей, без откровения, узнали, не наделило ли Всемогущество некоторые системы материи, соответствующим образом расположенные, способностью воспринимать и мыслить, или же присоединило и прикрепило к материи, так расположенной, мыслящую нематериальную субстанцию; По нашим понятиям, не более отдаленно от нашего понимания представить себе, что Бог может, если захочет, добавить к материи способность мыслить, чем то, что Он должен добавить к ней другую субстанцию, обладающую способностью мыслить. Тот, кто подумает, насколько едва ли ощущения в наших мыслях совместимы с протяженной материей или существование с чем-либо, не имеющим протяженности, признается, что он очень далек от того, чтобы определенно знать, что такое его душа…. Тот, кто предоставит себе возможность свободно поразмыслить… едва ли найдет свой разум способным решительно высказаться за или против материальности души». 145

Хотя Гоббс уже вскочил на материалистический рог дилеммы, предположение о его возможной истинности было в интеллектуальном контексте времени Локка настолько оскорбительным для ортодоксальной науки, что сотня защитников религии напала на него как на безрассудно играющего на руку атеистам. Они не обратили внимания ни на его мимолетное преклонение перед откровением, ни на его более раннее заявление о том, что «более вероятным мнением является то, что сознание является приложением к одной индивидуальной нематериальной субстанции и ее привязанностью». 146 Возможно, они предвидели, что Ла Меттри, д'Ольбах, Дидро и другие материалисты увидят в предложении Локка тайную склонность к их взглядам. Епископ Стиллингфлит обвинил его именно в такой склонности и предупредил, что она ставит под угрозу всю христианскую теологию. Забыв о своей обычной осторожности, Локк горячо подтвердил возможность материальной гипотезы в споре, который продолжался со Стиллингфлетом и другими до 1697 года.

Несмотря на критику, противоречия, неясности и другие недостатки, «Эссе» с каждым годом набирало авторитет и влияние. За четырнадцать лет, прошедших с момента публикации до смерти Локка, было подготовлено четыре издания этого труда. Французское издание появилось в 1700 году и было встречено с восторженным восхищением. Оно стало темой для обсуждения в английских гостиных; Тристрам Шэнди уверял своих слушателей, что ссылка на «Эссе» позволит любому человеку стать «не презренной фигурой в метафизическом кругу». 147 Влияние «Очерка» на Беркли и Юма было столь велико, что мы можем датировать им поворот британской философии от метафизики к эпистемологии. Возможно, Поуп имел в виду Локка, когда писал, что «надлежащим предметом изучения человечества является человек».

Французское издание появилось в 1700 году и было встречено восторженными гиперболами. «После того как столько умозрительных джентльменов создали роман о душе, — писал Вольтер, — появился один поистине мудрый человек, который самым скромным образом, какой только можно себе представить, дал нам ее реальную историю. Мистер Локк открыл человеку анатомию души, как это сделал бы какой-нибудь ученый анатом, изучающий тело». 148 И снова: «Только Локк развил человеческое понимание в книге, где нет ничего, кроме истин, в книге, которая стала совершенной благодаря тому, что эти истины изложены ясно». 149 Эссе» стало психологической библией французского Просвещения. Кондильяк принял и расширил сенсуализм Локка и считал, что между Аристотелем и Локком в психологии ничего не было сделано. 150-явная несправедливость по отношению к схоластикам и Гоббсу. Д'Алембер в «Предварительных рассуждениях» «Энциклопедии» приписал Локку создание научной философии, как Ньютон (по его мнению) создал научную физику. Несмотря на ортодоксальность «Очерка», рационалистический эмпиризм вскоре отбросил душу как ненужную гипотезу и перешел к применению тех же рассуждений к Богу.

Сам Локк не испытывал симпатии к подобным крайностям. Каковы бы ни были его частные сомнения, он, как английский джентльмен, считал, что хорошие манеры и мораль требуют общественной поддержки христианской церкви. Если философия отнимет у людей веру в божественную справедливость, стоящую за очевидными несправедливостями и страданиями жизни, то что она сможет предложить для поддержания надежд и мужества людей? Медленное продвижение к демократической утопии? Но разве в этой утопии природная жадность и неравенство людей не будут создавать новые средства для использования и злоупотребления простыми или слабыми людьми со стороны умных или сильных?

Его первой задачей было «установить меры и границы между верой и разумом», что он и попытался сделать в 18-й главе IV книги «Эссе». «Я нахожу, что все секты, насколько им помогает разум, с радостью пользуются им; а когда он их подводит, они кричат: «Это дело веры, и выше разума»». 151 «Все, что открыл Бог, безусловно, истинно». 152 но только рассуждение на основе имеющихся доказательств может сказать нам, является ли Писание Словом Божьим, и «ни одно утверждение не может быть принято за Божественное откровение, если оно противоречит нашему ясному интуитивному знанию». 153 Когда вопрос может быть решен путем такого непосредственного наблюдения, наше знание выше любого предполагаемого откровения, ибо оно яснее всякой уверенности в том, что данное откровение действительно божественное. Однако «есть много вещей, о которых мы имеем весьма несовершенные представления или не имеем их вовсе; и есть вещи, о существовании которых в прошлом, настоящем или будущем при естественном использовании наших способностей мы вообще не можем иметь никакого представления; эти вещи, будучи… выше разума, являются, когда они открываются, предметом веры». 154 Локк заключает: «Ничто из того, что противоречит и не согласуется с ясными и самоочевидными велениями разума, не имеет права утверждаться в качестве предмета веры, к которой разум не имеет никакого отношения». 155 «Один из безошибочных признаков» любви к истине — «не принимать ни одно предложение с большей уверенностью, чем того требуют доказательства, на которых оно построено». 156 «Разум должен быть нашим последним судьей и проводником во всем». 157