Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 139)

ГЛАВА XVIII. Научные поиски 1648–1715

I. МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУКА

Постепенно настроение Европы, к лучшему или к худшему, менялось от сверхъестественного к светскому, от теологии к науке, от надежд на рай и страхов перед адом к планам расширения знаний и улучшения человеческой жизни. Высшие классы, продолжая свой эпикурейский образ жизни, почти не протестовали против религиозной веры, которую они считали спасительной для несчастных масс, исключенных из рая родословной; но даже среди позолоченного сословия были те, кто играл в науку, выводил уравнения, обжигал пальцы или шмыгал носом в лабораториях, или с недоумением смотрел на множащиеся звезды. В Париже модные дамы толпились на лекциях Лемери по химии, на демонстрациях Дю Верни по анатомии; Конде пригласил Лемери в свой эксклюзивный салон, а Людовик XIV назначил Дю Верни помощником в воспитании наследника престола. В Англии у Карла II была своя «химическая лаборатория»; бароны, епископы и барристеры ставили эксперименты; элегантные любовницы приезжали в своих каретах, чтобы наблюдать чудеса магнетизма; Эвелин занимался физикой и предлагал создать институт научных исследований; Пипис, в перерывах между кораблями и юбками, работал с микроскопом, воздушным насосом и препаровальным ножом, и стал президентом Королевского общества.

Университеты отстали от общества в проявлении нового интереса, но частные академии подхватили его. Сначала, очевидно, Академия естественных наук в Неаполе (1560); затем Академия деи Линчеи в Риме (1603), членом которой был Галилей; затем Академия дель Чименто, которую его ученики Вивиани и Торричелли основали во Флоренции (1657). Последний институт, как и его название, был посвящен эксперименту, а в качестве отправной точки взял картезианское сомнение; ничто не должно было приниматься на веру; каждая проблема должна была быть исследована безотносительно к какой-либо существующей секте или философии. 1 Некоторые из этих академий просуществовали недолго, но после их смерти остались преемники. Академии были основаны в Швайнфурте (1652), Альтдорфе (1672) и Упсале (1710); в 1700 году, после тридцатилетних уговоров Лейбница, возникла Берлинская академия; к заслугам Лейбница мы должны отнести и Санкт-Петербургскую академию (1724).

Во Франции Академия наук возникла на основе встреч (1631–38) Мерсенна, Роберваля, Дезарга и других ученых в доме отца Паскаля в Париже или в монашеской келье Мерсенна. Она сформулировала программу «работать над совершенствованием наук и искусств, а также искать в целом все, что может быть полезным или удобным для человеческого рода»; она также решила «избавить мир от всех тех общих заблуждений, которые долгое время выдавались за истину», но советовала своим членам избегать обсуждения религии или политики. 2 В 1666 году Академия получила королевскую грамоту и помещение в Королевской библиотеке; в Версале до сих пор можно увидеть большое полотно работы Тестелина, на котором Людовик XIV вручает эту грамоту группе, возглавляемой Кристианом Гюйгенсом и Клодом Перро. Каждый из двадцати одного члена получал от правительства ежегодное жалованье и средства на расходы; фактически Академия стала департаментом государства. Людовик был особенно добр к астрономам. Он пригласил Кассини из Италии, Рёмера из Дании, Гюйгенса из Голландии и построил для них великолепную обсерваторию. Когда Гевелий Данцигский, отличившийся своими исследованиями Луны, потерял во время пожара свою драгоценную библиотеку, король прислал ему значительный подарок, чтобы возместить убытки. 3 Лаплас приписывал Академии большинство научных достижений, сделанных во Франции; но ее зависимость от короля, тесно связанного с церковью, оказалась пагубной для прогресса французской науки, 4 и англичане ушли вперед.

Для Англии было характерно, что ее научные академии были частными фондами, лишь частично обязанными правительству. Около 1645 года, по словам Джона Уоллиса, он познакомился в Лондоне с «многими достойными людьми, интересующимися натурфилософией и другими частями человеческого знания, и особенно… экспериментальной философии». 5 Они договорились встречаться раз в неделю, чтобы обсудить математику, астрономию, магнетизм, навигацию, физику, механику, химию, циркуляцию крови и другие подобные темы. Этот «Невидимый колледж», как его тогда называли, черпал свое вдохновение в Доме Соломона в «Новой Атлантиде» Бэкона. Когда Уоллис переехал в Оксфорд в качестве профессора математики, ассоциация разделилась на две секции, одна из которых собиралась в домике Роберта Бойля в университете, а другая — в Грешем-колледже в Лондоне; Рен и Эвелин были ее первыми членами. Политическая суматоха между смертью Кромвеля и Реставрацией прервала эти лондонские собрания, но они возобновились вскоре после воцарения Карла II, и 15 июля 1662 года король вручил официальную хартию «Лондонскому королевскому обществу для улучшения естественных знаний». В число девяносто восьми «первоначальных членов» вошли не только ученые, такие как Бойль и Гук, но и поэты Драйден и Уоллер, архитектор Рен, Эвелин, четырнадцать пэров и несколько епископов. В период с 1663 по 1686 год было зачислено еще около трехсот стипендиатов. Никакие сословные различия не разделяли их; герцоги и простолюдины потирали локти в этом предприятии, а бедные члены были освобождены от уплаты взносов. 6 В 1673 году Лейбниц, принятый в члены, объявил Королевское общество самым уважаемым интеллектуальным органом в Европе. Уже в 1667 году Томас Спрат опубликовал свою превосходную «Историю Королевского общества»; он тоже, хотя и стал епископом Рочестера, был взволнован бэконовскими ветрами, дувшими над Англией.

Некоторые богословы жаловались на то, что новый институт подорвет уважение к университетам и к Церкви, но умеренность и осторожность Общества вскоре успокоили церковную оппозицию. Его странные эксперименты забавляли двор и короля, который смеялся, когда узнал, что Общество взвешивает воздух и думает о механическом полете. Свифт сатирически описал его в «Путешествиях Гулливера». 7 как Великую академию Лагадо, члены которой разрабатывали планы извлечения солнечного света из огурцов и строительства домов крышей вниз; а Сэмюэл Батлер, автор «Гудибраса», рассказал, как клуб ученых был взволнован открытием слона на Луне, но обнаружил, что это была мышь в их телескопе8. 8 Но именно под эгидой Королевского общества Эвелин усовершенствовал английское земледелие, сэр Уильям Петти основал науку статистики, английская наука и медицина продвинулись дальше, чем все, что было известно в современной Франции или Германии, Бойль почти основал химию, Рэй произвел революцию в ботанике, Вудворд — в геологии, а Ньютон — в астрономии. Общество провело тысячи экспериментов в области химии и физики; оно получало, вскрывало и изучало тела казненных преступников; оно стало хранилищем клинических отчетов врачей из всех частей страны; оно собирало отчеты о технологических разработках; оно поддерживало связь с научными исследованиями за рубежом. Его акцент на естественных процессах и законах дискредитировал суеверия и преследования за колдовство.

В 1665 году Генри Ольденбург, его секретарь, начал издавать «Философские труды Королевского общества», которые продолжаются до наших дней. Общество приглашало и принимало материалы из-за рубежа; оно одним из первых напечатало результаты исследований Мальпиги и Левенгука. Ольденбург приехал в Англию в 1653 году, чтобы заключить торговый договор для своего родного Бремена; он остался и стал другом Мильтона, Гоббса, Ньютона и Бойля; он активно переписывался с учеными и философами во всех уголках мира. Члены Королевского общества, по его словам, «взялись за изучение всей Вселенной»; 9 И он писал Спинозе:

Мы уверены, что формы и качества вещей лучше всего объясняются принципами механики, и что все эффекты природы производятся движением, фигурой, текстурой и их различными комбинациями; и что нет необходимости прибегать к необъяснимым формам и оккультным качествам, как к убежищу от невежества. 10

Благодаря «Философским запискам», «Journal des savants», «Giornale de' letterati» и «Acta Eruditorum» ученые и исследователи Европы могли преодолевать национальные границы, быть в курсе работ и открытий друг друга и формировать единую армию для продвижения в огромном творческом предприятии. Почти скрытые в своих исследованиях, лабораториях и экспедициях, не обращая внимания на шум политики, марши полков, грохот догм, туман суеверий и назойливых агентов гражданской или церковной цензуры, они корпели над текстами, пробирками и микроскопами, смешивали диковинные химические реактивы, измеряли силы и величины, строили уравнения и диаграммы, заглядывали в тайны клетки, зарывались в земные пласты, составляли карты движения звезд, пока все движения материи не стали казаться закономерными, а подавляющая безбрежность Вселенной не подчинилась предсказаниям удивительного человеческого разума. Во Франции — Фермат, Паскаль, Роберваль, Мариотт, Перро и целые семьи Кассини; в Швейцарии — Бернулли; в Германии — Герике, Лейбниц, Цирнхаус, Фаренгейт; в Голландии — Гюйгенс и Левенгук; в Италии — Вивиани и Торричелли; в Дании — Стено; в Шотландии — Джеймс и Дэвид Грегори; в Англии — Уоллис, Листер, Бойль, Гук, Фламстид, Галлей, Ньютон: эти и многие другие в этот короткий период истории Европы с 1648 по 1715 год трудились порознь и вместе, в одиночку и в сговоре, чтобы день за днем, ночь за ночью создавать математику, астрономию, геологию, географию, физику, химию, биологию, анатомию и физиологию, которые должны были совершить роковую революцию в современной душе. Ольденбург, чувствуя этот интернационализм науки и не мечтая о том, что национализм может превратить саму науку в партизанское и катаклизмическое орудие, видел в этом вдохновляющем сотрудничестве предзнаменование лучшей жизни. «Я надеюсь, — писал он Гюйгенсу, — что со временем все народы, даже менее цивилизованные, обнимут друг друга как дорогие товарищи и объединят интеллектуальные и материальные усилия, чтобы изгнать невежество и сделать истинную и полезную философию царствующей». 11 Это все еще надежда мира.