Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 53)

Таким образом, я завершил эту часть обучения, касающуюся гражданского знания; а с гражданским знанием я завершил человеческую философию; а с человеческой философией — философию вообще. И теперь, когда я сделал некоторую паузу, оглядываясь на то, что я прошел, это сочинение показалось мне, насколько человек может судить о своей работе, не намного лучше того шума или звука, который издают музыканты, настраивая свои инструменты; в этом нет ничего приятного для слуха, но все же это причина того, что музыка после этого становится слаще. Так и я довольствовался тем, что настраивал инструменты муз, чтобы на них могли играть те, у кого руки лучше. И, конечно, когда я вижу перед собой состояние этих времен, в которые обучение совершило свое третье посещение или обход, во всех его качествах, таких как превосходная быстрота и живость умов этого века; благородная помощь и свет, которые мы имеем благодаря трудам древних писателей; искусство печати, которое доносит книги до людей всех состояний; открытость мира посредством навигации, которая раскрыла множество экспериментов и массу естественной истории;… Я не могу не быть убежденным в том, что этот третий период времени намного превзойдет время грекской и римской образованности…Что же касается моих трудов, то если кто-либо, если кто-либо доставит удовольствие себе или другим в порицании их, пусть обратится с древней и терпеливой просьбой: Verbere sed audi [Ударь меня, если хочешь, только выслушай меня]; пусть люди порицают их, так они наблюдают и взвешивают их».76

Поскольку он выражал самую благородную страсть своего века — улучшение жизни путем расширения знаний, — честность воздвигла в его память живой монумент влияния. Ученых будоражил и вдохновлял не его метод, а его дух. Как освежающе, после веков, когда умы были заточены в своих корнях или запутались в паутине собственных желаний, встретить человека, который любил острый привкус фактов, живительный воздух поиска и находок, изюминку бросать линии сомнения в самые глубокие бассейны невежества, суеверия и страха! Некоторые люди в ту эпоху, например Донн, считали, что мир разлагается, спешит к своему концу; Бэкон же возвещал своему времени, что оно — юность мира, бурлящего жизнью.

Поначалу люди не слушали его; в Англии, Франции и Германии предпочитали доводить состязание вер до вооруженного конфликта; но когда ярость остыла, те, кто не был скован определенностью, организовались в духе Бэкона для расширения империи человека не над людьми, а над условиями и помехами человеческой жизни. Когда англичане основали Лондонское королевское общество для усовершенствования естественных знаний (1660), именно Фрэнсис Бэкон был признан его вдохновителем, а дом Саломона в «Новой Атлантиде», вероятно, указывал на цель.77 Лейбниц прославил Бэкона как возродителя философии.78 А когда философы эпохи Просвещения собрали свою потрясшую мир «Энциклопедию» (1751), они посвятили ее Фрэнсису Бэкону. «Если, — писал Дидро в проспекте, — мы успешно справимся с этой задачей, то больше всего мы будем обязаны канцлеру Бэкону, который предложил план универсального словаря наук и искусств в то время, когда, так сказать, не существовало ни искусств, ни наук. Этот необыкновенный гений в то время, когда невозможно было написать историю того, что было известно, написал историю того, что необходимо было узнать». А д'Алембер в порыве энтузиазма назвал Бэкона «самым великим, самым универсальным и самым красноречивым из философов». Когда Просвещение ворвалось во Французскую революцию, Конвент приказал опубликовать труды Бэкона на сайте за счет государства.79 Тенор и карьера британской мысли от Гоббса до Спенсера — за исключением Беркли, Юма и английских гегельянцев — следовали линии Бэкона. Его склонность к демократическому восприятию внешнего мира дала Гоббсу толчок к материализму; его акцент на индукции подтолкнул Локка к эмпирической психологии, в которой изучение разума будет освобождено от метафизики души; его акцент на «товарах» и «плодах» разделил философию Гельвеция, приведя Бентама к определению полезного и хорошего. Бэконовский дух подготовил Англию к промышленной революции.

Поэтому мы можем поставить Фрэнсиса Бэкона во главе эпохи Разума. Он не был, как некоторые его преемники, идолопоклонником разума; он с недоверием относился ко всем рассуждениям, не подкрепленным реальным опытом, и ко всем выводам, запятнанным желаниями. Человеческое понимание не является сухим светом, оно получает вливание от воли и привязанностей; отсюда происходят науки, которые можно назвать «науками, как хотелось бы». Ибо в то, что человек предпочел бы считать истиной, он охотнее верит».80 Бэкон предпочитал «тот разум, который извлекается из фактов….. От более тесной и чистой связи между этими двумя способностями, экспериментальной и рациональной… можно надеяться на многое».81

Он также не предлагал, подобно философам XVIII века, разум в качестве врага религии или ее заменителя; в философии и жизни он находил место и для того, и для другого. Но он отвергал опору на традиции и авторитеты; он требовал рациональных и естественных объяснений вместо эмоциональных предположений, сверхъестественных вмешательств и популярной мифологии. Он поднял знамя для всех наук и привлек к нему самые жаждущие умы последующих веков. Хотел он того или нет, но предприятие, к которому он призывал, — всеобъемлющая организация научных исследований, экуменическое расширение и распространение знаний — содержало в себе семена глубочайшей драмы современности: Христианство, католическое или протестантское, борется за свою жизнь с распространением и мощью науки и философии. Теперь эта драма произнесла свой пролог перед всем миром.

I. Знаменитая фраза «Знание — сила» не встречается в таком виде в сохранившихся работах Бэкона; но во фрагменте «Meditationes sacrae» он пишет: «…ipsa scientia protestas est» — знание само по себе есть сила.43 Эта идея, разумеется, проходит через все труды Бэкона.

ГЛАВА VIII. Великое восстание 1625–49

I. МЕНЯЮЩАЯСЯ ЭКОНОМИКА

Революция, возведшая на престол парламент и убившая короля — за 44 года до того, как Людовик XVI искупил вину за свое происхождение, — уходила корнями в экономические конфликты и религиозное соперничество.

Феодализм был организацией и зависимостью сельского хозяйства; монархия в Западной Европе была организацией и кульминацией феодализма; она была связана своими корнями с экономикой помещиков и земли. В Англии два экономических события перерезали эти феодальные корни. Одним из них был рост джентри, нетитулованных владельцев мелких поместий, которые в земельном отношении занимали место между титулованным дворянством и йоменри, или крестьянами-собственниками. Они страдали от короля, суда и свода законов, которые все еще мыслились или создавались в феодальных терминах; они покупали или захватывали места в Палате общин; они жаждали правительства, подчиняющегося парламенту, подчиняющемуся им самим. Другим фактором было растущее богатство буржуазии — банкиров, купцов, промышленников, юристов, врачей — и ее требование политического представительства, соразмерного ее экономической мощи. У этих революционных факторов не было общих интересов; они сотрудничали только в попытке противостоять родовитым помещикам, снобистскому двору и королю, который считал наследственную аристократию необходимым источником экономического и политического порядка и стабильности.

Год за годом английская экономика меняла свою основу и точку опоры со статичной земли на подвижные деньги. До 1540 года латунная фабрика требовала инвестиций в размере 300 долларов (в валюте США 1958 года); в 1620 году — 125 000 долларов. К 1650 году капиталистические предприятия с большими финансовыми затратами создали квасцовые заводы в Йоркшире, бумажные мануфактуры в Дартфорде, пушечные литейные заводы в Брендли и глубокие шахты, которые требовали все больше и больше угля, меди, олова, железа и свинца. В 1550 году лишь несколько английских шахт добывали более 300 тонн в год; в 1640 году несколько шахт давали по 20 000 тонн. Ремесленники, использующие металл, зависели от горной и металлургической промышленности, сосредоточенной под капиталистическим контролем. Текстильные организации снабжали материалами цеха, в которых работало от 500 до 1000 человек, а также ткачей и швей, разбросанных по тысячам домов в городах и деревнях. Само сельское хозяйство участвовало в капиталистическом преобразовании производства: капиталисты покупали и огораживали большие участки земли, чтобы обеспечить мясом города и шерстью фабрики в стране и за рубежом. В период с 1610 по 1640 год внешняя торговля Англии выросла в десять раз.

На памяти Англии еще не было такого большого разрыва между богатыми и бедными. «В первой половине XVII века труд рабочих опустился до наихудшего уровня вознаграждения, поскольку цены на продукты питания росли, а заработная плата оставалась неподвижной».1 Если взять за основу 100, то реальная заработная плата английских плотников составляла 300 в 1380 году, 370 в 1480 году, 200 при Елизавете, 120 при Карле I — самая низкая за последние четыреста лет.2 В 1634 году безработица была настолько велика, что Карл приказал снести недавно построенную механическую лесопилку, поскольку она лишила работы многих пильщиков.3 Война с Францией повысила налоги, война во Франции нарушила экспортную торговлю, неурожаи (1629–30 гг.) взвинтили цены до грани голода;4 разбухшая экономика взорвалась депрессиями (1629–32, 1638). Все эти факторы в сочетании с религиозными распрями заставили многие английские семьи уехать в Америку и ввергли Англию в гражданскую войну, которая изменила облик и судьбу нации.