Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 52)
Его политическая философия обращена к условиям, а не к теориям. Он имел мужество сказать доброе слово в адрес Макиавелли и откровенно принимал принцип, согласно которому государства не связаны моральным кодексом, которому учат своих граждан. Он, как и Ницше, считал, что хорошая война святит любую причину. «Не следует принимать и мнение некоторых школяров, что война может быть справедливой только в случае предшествующей травмы или провокации… Справедливый страх перед надвигающейся опасностью, хотя и без нанесения удара, является законной причиной войны». В любом случае, «справедливая и почетная война — это истинное упражнение» для поддержания нации в порядке.66 «Для империи и величия наиболее важно, чтобы нация исповедовала оружие как свою главную честь, изучение и занятие». Мощный флот — это гарантия уважения со стороны соседей; «быть хозяином моря — это воплощение монархии».67 «В молодости государства процветает оружие, в среднем возрасте — обучение, а затем на некоторое время и то и другое вместе, в упадке — меркантильность и купечество».68 Горожане — плохие воины, крестьяне — лучшие, йомены — лучшие. Поэтому Бэкон, как и Мор, осуждал огораживания, поскольку они уменьшали долю землевладельцев в населении. Он осуждал концентрацию богатства как главную причину смуты и восстаний. Из этих
Первым средством или профилактикой является устранение всеми возможными способами той материальной причины… которая заключается в нужде и бедности….. Этой цели служат открытие и уравновешивание торговли; развитие мануфактур; изгнание праздности; подавление расточительства и излишеств законами о роскоши; улучшение и возделывание земли; регулирование цен на продаваемые вещи; умеренность налогов… Прежде всего следует проводить хорошую политику, чтобы сокровища и деньги в государстве не собирались в одних руках… Деньги подобны навозу, не приносящему пользы, если только они не будут разбросаны.69
Бэкон не доверял парламенту, состоявшему из необразованных и нетерпимых землевладельцев и купцов или их агентов; по сравнению с ним он считал Якова I информированным и гуманным; даже теоретический абсолютизм короля казался благожелательным в качестве альтернативы алчным фракциям и жестоким вероисповеданиям. Как и его современник Ришелье, он считал централизацию власти в руках короля и подчинение королем крупных землевладельцев необходимым шагом в эволюции упорядоченного правительства; как и Вольтер, он полагал, что легче воспитать одного человека, чем множество. Его собственное огромное богатство не беспокоило его, и Яков оказался упрямым приверженцем расточительности, налогов и мира.
Бэкон с улыбкой относился к «философам», которые «создают воображаемые законы для воображаемых содружеств; их рассуждения подобны звездам, которые дают мало света, потому что они так высоки». Но в усталом возрасте он поддался искушению изобразить то общество, в котором он хотел бы, чтобы жили люди. Он, несомненно, читал «Утопию» Мора (1516); Кампанелла только что опубликовал свой «Город Солнца» (1623); теперь (1624) Бэкон пишет «Новую Атлантиду». «Мы отплыли из Перу (где пробыли целый год) в Китай и Японию Южным морем». Долгий штиль, нехватка пайков, провиденциальный остров, народ, счастливо живущий по законам, установленным для него покойным королем Саломоном. Вместо парламента — Дом Саломона — совокупность обсерваторий, лабораторий, библиотек, зоологических и ботанических садов, где работают ученые, экономисты, техники, медики, психологи и философы, выбранные (как в республике Платона) путем равных испытаний после равных образовательных возможностей, а затем (без выборов) управляющие государством или, вернее, правящие природой в интересах человека. «Цель нашего основания, — объясняет один из этих правителей варварам из Европы, — познание причин и тайных движений вещей, а также расширение границ человеческой империи, чтобы осуществить все возможное».70 Уже сейчас в этом южнотихоокеанском чародействе саломонские волшебники изобрели микроскопы, телескопы, часы с автоподзаводом, подводные лодки, автомобили и самолеты; они открыли анестетики, гипноз, способы сохранения здоровья и продления жизни; они нашли способы прививать растения, выводить новые виды, трансмутировать металлы и передавать музыку на далекие расстояния. В Доме Саломона правительство и наука связаны воедино, и все инструменты и организация исследований, которые Бэкон умолял Джеймса предоставить, стали частью оборудования государства. Остров экономически независим; он избегает внешней торговли как ловушки для войны; он импортирует знания, но не товары. Так смиренный философ сменяет гордого государственного деятеля, и тот же человек, который советовал время от времени воевать в качестве социального тоника, теперь, в свои последние годы, мечтает о мирном рае.
VI. ПЕСНОПЕВЕЦ РАЗУМА
Он продолжал работать до конца. Через год после выхода на пенсию он опубликовал «Историю царствования Генриха VII». Она установила новый стандарт для историографии: четкое изложение в прекрасной, сильной прозе проблем, политики и событий; справедливый, беспристрастный, проницательный очерк правителя, неидеализированного, но освещающего реальность.71 Затем последовал целый ряд трактатов: История [т. е. исследование] ветров, История плотности и редкости, История жизни и смерти, Сильва Сильварум и другие сочинения. Теперь у него не было ни места, ни детей, ни друзей, ибо искатели места, толпившиеся вокруг него в дни его могущества, скреблись в другие двери. «Какие у вас товарищи в вашей работе?» — спросил он корреспондента. «Что касается меня, то я нахожусь в полном одиночестве».72
Желая проверить, как долго снег может сохранять плоть от гниения, он однажды весной прервал путешествие, чтобы купить птицу. Он убил ее и набил снегом, а затем обнаружил, что его знобит. Он отправился в близлежащий дом лорда Арундела, где его уложили в постель. Он думал, что неприятности скоро пройдут; он писал, что эксперимент «удался на славу». Он сохранил птицу, но потерял свою жизнь. Его охватила лихорадка, мокрота душила его; 9 апреля 1626 года он умер в возрасте шестидесяти пяти лет, внезапно потухшая свеча.
Он не был, как считал Поуп, «самым мудрым, самым ярким, самым подлым из людей».73 Монтень был мудрее, Вольтер — ярче, Генрих VIII — злее; а враги Бэкона называли его добрым, отзывчивым и быстро прощающим. Он был самолюбив до грани раболепия и достаточно горд, чтобы разгневать богов; но мы разделяем эти недостатки в достаточной степени, чтобы простить его человечность за свет, который он пролил. Его эгоизм был ветром в его парусах. Видеть себя такими, какими нас видят другие, было бы просто невыносимо.
Он был не ученым, а философом науки. Диапазон его наблюдений был огромен, но поле его спекуляций было слишком обширным, чтобы у него оставалось много времени на специальные исследования; он предпринял несколько попыток, но без особого результата. Он сильно отставал от прогресса современной науки. Он отверг астрономию Коперника, но привел прекрасные доводы в пользу этого.74 Он игнорировал Кеплера, Галилея и Напьера. Он часто отмечал (как, например, в «Новой Атлантиде»), но все же недооценивал роль воображения, гипотез и дедукции в научных исследованиях. Его предложение о терпеливом сборе и классификации фактов хорошо сработало в астрономии, где наблюдения за звездами и записи тысяч студентов дали Копернику индуктивный материал для его революционных выводов; но оно мало походило на реальные методы, с помощью которых в его время были открыты законы движения планет, спутники Юпитера, магнетизм Земли и циркуляция крови.
Он не утверждал, что открыл индукцию; он знал, что многие люди практиковали ее до него. Он не был первым, кто «сверг Аристотеля»; такие люди, как Роджер Бэкон и Петрус Рамус, занимались этим уже несколько веков. И Аристотель, которого они свергли, был не (как иногда понимал Фрэнсис Бэкон) греком, который часто использовал и восхвалял индукцию и эксперимент, а трансмогрифицированным ille philosophus арабов и схоластов. Бэкон хотел свергнуть ошибочную попытку вывести средневековые вероучения из античной метафизики. В любом случае, он помог освободить Европу эпохи Возрождения от слишком судорожного почитания античности.
Он был не первым, кто подчеркивал, что знание — это путь к власти; Роджер Бэкон сделал это, а Кампанелла с бэконовской точностью сказал: «Tantum possumus quantum scimus» — наша сила пропорциональна нашему знанию.75 Возможно, государственный деятель излишне подчеркивал утилитарные цели науки. Тем не менее он признавал ценность «чистой» науки по сравнению с «прикладной», «света» в отличие от «плодов». Он призывал изучать как цели, так и средства и знал, что столетие изобретений создаст больше проблем, чем решит, если оставит человеческие мотивы неизменными. В своей собственной моральной слабости он мог обнаружить пропасть, созданную прогрессом знаний вне дисциплины характера.
Что остается после всех этих ретроспективных умозаключений? Вот что: Фрэнсис Бэкон был самым мощным и влиятельным интеллектуалом своего времени. Шекспир, конечно, стоял выше его в воображении и литературном искусстве; но ум Бэкона пронизывал вселенную, как прожектор, с любопытством заглядывая в каждый уголок и тайну космоса. В нем был весь захватывающий энтузиазм эпохи Возрождения, все волнение и гордость Колумба, безумно плывущего в новый мир. Услышьте радостный крик этого Петуха, возвещающего о наступлении рассвета: