Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 25)

Кристофер Марлоу был крещен всего за два месяца до Шекспира. Сын кентерберийского сапожника, он мог бы не получить университетского образования, если бы архиепископ Паркер не выделил ему стипендию. Во время учебы в колледже он был нанят сэром Фрэнсисом Уолсингемом в качестве шпиона для проверки заговоров против королевы. Изучение классики не дало ему покоя в богословии, а знакомство с идеями Макиавелли придало его скептицизму циничный оборот. Переехав в Лондон после получения степени магистра (1587), он поселился в одной комнате с Томасом Кайдом и присоединился к кругу вольнодумцев Рэли и Хэрриота. Ричард Барнс, правительственный агент, доложил королеве (3 июня 1593 года), что Марлоу заявил, что «первое начало религии было только для того, чтобы держать людей в благоговении… что Христос был бастардом… что если и есть какая-то хорошая религия, то она у папистов, потому что служение Богу совершается с большим количеством церемоний… что все протестанты — лицемерные ослы… что весь Новый Завет написан грязно». Более того, говорит Барнс, «этот Марлоу… почти в любой компании убеждает людей в атеизме, желая, чтобы они не боялись жуков и хобгоблинов, и совершенно презирая Бога и Его служителей».50 Для пущей убедительности Барнс (который был повешен в 1594 году за «унизительное» преступление) добавил, что Марлоу защищал гомосексуальность.51 Роберт Грин в своем предсмертном призыве к друзьям исправиться описал Марлоу как человека, склонного к богохульству и атеизму.52 А Томас Кид, арестованный 12 мая 1593 года, заявил (под пытками), что Марлоу был «нерелигиозным, несдержанным и жестокосердным», привыкшим «шутить над божественными писаниями» и «издеваться над молитвами».53

Задолго до того, как эти донесения попали в правительство, Марлоу написал и поставил мощные драмы, намекающие на его неверие. Очевидно, «Тамбурлейн Великий» был написан в колледже; он был поставлен в год его выпуска, и его возвеличивание знаний, красоты и власти раскрывает фаустовский нрав поэта.

Наши души, чьи способности способны постичь Чудесная архитектура мира, И измерить курс каждой блуждающей планеты, Все еще карабкается за знаниями в бесконечность, И всегда в движении, как беспокойные сферы, Мы будем изнурять себя и никогда не отдыхать. Пока мы не доберемся до самого спелого плода.54

Две пьесы о Тимуре грубы от незрелости. Характеристика слишком упрощена — каждый человек представляет собой одно качество; так, Тамбурлейн гордится властью, а гордость — это скорее тщеславие колледжа, раздутое от непереваренных новинок, чем спокойная уверенность в себе победоносного государя. История течет реками крови, загроможденными неправдоподобностями. Стиль склонен к напыщенности. Что же сделало эту пьесу самым большим успехом на елизаветинской сцене? Предположительно, ее жестокость, кровопролитие и напыщенность, а также, как мы полагаем, ее ересь и красноречие. Здесь были мысли более смелые, образы более глубокие, фразы более меткие, чем на елизаветинской сцене; здесь были десятки «могучих строк», которые восхвалял Джонсон, и отрывки такой мелодичной красоты, что Суинберн считал их высшими в своем роде.

Окрыленный признанием, Марлоу со всей силой своего духа написал свою величайшую пьесу «Трагическая история доктора Фаустуса» (1588?). Средневековая этика, возможно, понимая, что «радость понимания — это печальная радость».55 и что «в большой мудрости много печали».56 заклеймила бесконтрольную жажду знаний как великий грех; однако средневековые устремления преодолели этот запрет, вплоть до обращения к магии и сатане за тайнами и силами природы. Марлоу представляет Фаустуса как ученого и знаменитого врача из Виттенберга, который страшится пределов своих знаний и мечтает о волшебных средствах, которые сделают его всемогущим:

Все, что движется между тихими полюсами Поступит в мое распоряжение… Заставлю ли я духов принести мне то, что я хочу, Избавьте меня от всех неясностей, Что за отчаянное предприятие я совершу? Я прикажу им лететь в Индию за золотом, Разграбьте океаны в поисках жемчужины Востока, И обыщите все уголки вновь обретенного мира. Для приятных фруктов и княжеских деликатесов; Я попрошу их почитать мне странную философию, И поведайте тайны всех иноземных королей.57

По его зову появляется Мефистофилис и предлагает ему двадцать четыре года безграничных удовольствий и власти, если он продаст свою душу Люциферу. Фаустус соглашается и подписывает договор кровью из своей порезанной руки. Первым делом он просит самую прекрасную девушку в Германии стать его женой, «ибо я распутен и развратен»; но Мефистофилис отговаривает его от брака и предлагает вместо этого череду куртизанок. Фаустус зовет Елену Троянскую; она приходит, и он впадает в экстаз.

Это было лицо, с которого стартовали тысячи кораблей, И сжечь башни Илиума без верха? Милая Елена, сделай меня бессмертным с помощью поцелуя…. О, ты прекраснее вечернего воздуха! Одетая в красоту тысячи звезд…

Финальная сцена передана с огромной силой: отчаянный призыв к Богу о милосердии, о том, чтобы хотя бы отсрочить проклятие — «Пусть Фаустус проживет в аду тысячу лет, сто тысяч, и наконец будет спасен!» — и исчезновение Фаустуса в полночь, в ярости сталкивающихся, слепящих туч. Хор поет эпитафию ему и Марлоу:

Срежьте ветку, которая могла бы вырасти полностью прямой, И горит лавровый лист Аполлона.

В этих пьесах Марлоу мог очистить свои собственные страсти к знаниям, красоте и власти; катарсис, или очищающий эффект, который Аристотель приписывал трагической драме, мог лучше очистить автора, чем зрителя. В «Мальтийском еврее» (1589?) воля к власти принимает промежуточную форму жадности к богатству и защищает себя в прологе, произносимом «Макиавелем»:

Я вызываю восхищение у тех, кто меня больше всего ненавидит. Хотя некоторые открыто [публично] выступают против моих книг, И все же они будут читать меня и тем самым достигнут В кресло Питера; и когда меня выгнали, Отравлены моими последователями. Я считаю религию всего лишь детской игрушкой, И, конечно, нет греха, кроме невежества.

Ростовщик Барабас — снова олицетворение одного качества, жадность, доведенная до ненависти ко всем, кто мешает ему наживаться, неприятная карикатура, искупаемая величественными пороками.

Во Флоренции я научился целовать руку, Поднимаю плечи, когда меня называют собакой, И пригнуться так же низко, как любой босоногий монах, В надежде увидеть их голодными в стойле.58

Рассматривая свои драгоценности, он приходит в восторг от их «безграничного богатства в маленькой комнате».59 Когда дочь возвращает ему потерянные мешки с деньгами, он восклицает, в смятении чувств предвосхищая Шейлока: «О моя девочка, мое золото, моя удача, мое счастье!»60 В этой пьесе есть сила, почти ярость, жгучесть эпитетов и сила фразы, которые то и дело приводят Марлоу на самую грань Шекспира.

Еще ближе он подошел в «Эдуарде 11» (1592). Молодой король, только что коронованный, посылает за своим «греческим другом» Гавестоном и осыпает его поцелуями, должностями и богатствами; пренебрегшие им вельможи восстают и свергают Эдуарда, который, доведенный до философствования, обращается к своим оставшимся товарищам:

Иди сюда, Спенсер, иди сюда, Болдок, садись рядом со мной; Испытайте эту философию на практике. Что в наших знаменитых питомниках искусств Ты сосал у Платона и Аристотеля.

От этой хорошо выстроенной драмы, этой поэзии чуткости, воображения и силы, этих характеров, четко и последовательно прорисованных, этого короля, замешанного на педерастии и гордыне и все же простительного в своей юной простоте и изяществе, был всего лишь шаг до шекспировского «Ричарда II», который последовал за ним через год.

Чего бы добился этот двадцатисемилетний драматург, если бы повзрослел? В этом возрасте Шекспир писал такие пустяки, как «Потерянный труд любви», «Два джентльмена из Вероны» и «Комедия ошибок». В «Мальтийском еврее» Марлоу учился делать так, чтобы каждая сцена развивала стройный сюжет; в «Эдуарде II» он учился воспринимать характер как нечто большее, чем просто олицетворение одного качества. Через год или два он мог бы очистить свои пьесы от напыщенности и мелодрамы; он мог бы подняться до более широкой философии, более глубокого сочувствия к мифам и слабостям человечества. Его искажающим недостатком было отсутствие юмора; в его пьесах нет искреннего смеха, а случайная комедия не выполняет, как у Шекспира, своей функции в трагедии — ослаблять напряжение слушателя перед тем, как поднять его до большей трагической напряженности. Он мог оценить физическую красоту женщин, но не их нежность, заботу и грацию; в его пьесах нет ярких женских характеров, даже в неоконченной «Дидо, царице Карфагена».

Остается только поэзия. Иногда оратор одолевал поэта, и декламация кричала «великую и громогласную речь».61 Но во многих сценах ясный стих перетекает в такую яркую образность или мелодию речи, что можно принять эти строки за шекспировский поток фантазии. У Марлоу чистый стих зарекомендовал себя как подходящее средство английской драмы, иногда монотонное, но обычно разнообразное по ритму и достигающее кажущейся естественной непрерывности.

Его собственная «трагическая история» теперь была внезапно закрыта. 30 мая 1593 года три правительственных шпиона, Инграм Фризер, Николас Скерс и Роберт Поули, присоединились к поэту — возможно, он все еще был шпионом — за ужином в доме или таверне в Дептфорде, в нескольких милях от Лондона. Согласно отчету Уильяма Дэнби, коронера, Фризер и Марлоу «произносили друг другу разные злобные слова по той причине, что не могли… договориться об оплате» за ужин. Марлоу выхватил кинжал с пояса Фризера и ударил его им, нанеся несколько поверхностных порезов. Фризер схватил руку Марлоу, повернул оружие к нему и «нанес указанному Кристоферу смертельную рану над правым глазом глубиной в два дюйма… от которой вышеупомянутый Кристофер Морли тут же скончался»; лезвие достигло мозга. Арестованный Фризер заявил о самообороне, и через месяц его освободили. Марлоу был похоронен 1 июня в неизвестной ныне могиле.62 Ему было двадцать девять лет.