Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 133)
9 августа 1621 года война с Испанией возобновилась. Эрцгерцог Альберт умер бездетным, и южные Нидерланды отошли к Испании. Спинола напал на пограничные города Нидерландов. Морис выступил против него, но годы борьбы измотали его, и внезапно, в возрасте пятидесяти семи лет, он умер (1625). Спинола захватил Бреду, открыв тем самым дорогу на Амстердам и дав тему Веласкесу.
Голландцы упорно сопротивлялись. Фредерик Генрих, сменивший брата на посту стадхолдера, удивил врагов и друзей своими доселе скрытыми талантами государственного деятеля и полководца. Благодаря дипломатии Франциска Аерссенса он добился от Ришелье ежегодной субсидии в миллион ливров; он собрал новую армию; после долгих осад взял Хертогенбос, Маастрихт, Бреду; к счастью, Спинола был отозван в Ломбардию.
Тем временем голландские купцы превращали деньги в корабли, ведь каждая победа на море расширяла торговлю. В 1628 году голландская флотилия под командованием Пита Хейна захватила испанскую эскадру, перевозившую золото из Мексики. Другой голландский флот атаковал испанское соединение из тринадцати судов на реке Слаак, уничтожил его и взял 5000 пленных (1631 год). Самая блестящая из этих морских побед была одержана лейтенант-адмиралом Маартеном Харпертсзооном Тромпом в Даунсе — Английском канале между Дувром и Дилом. Испанцы, решив отвоевать у голландцев контроль над портами Нидерландов, собрали новую армаду из семидесяти семи кораблей, на которых служили 24 000 человек. Заметив ее в Ла-Манше, Тромп послал за подкреплением; 21 октября 1639 года с семьюдесятью пятью кораблями он вошел в ближний бой с противником и потопил, вывел из строя или захватил все испанские корабли, кроме семи; 15 200 человек из испанского экипажа погибли в бою или утонули. Битва при Даунсе вошла в историю Нидерландов так же, как поражение Армады в историю Англии; она положила конец всем притязаниям Испании на контроль над морями, прервала связь между Испанией и ее колониями и вместе с победой французов над испанской армией при Рокруа (1643 г.) завершила эпоху испанского господства в Европе.
Глубоко втянутая в Тридцатилетнюю войну, Испания решила уступить все голландцам, чтобы иметь возможность воевать с французами. В Мюнстере 30 января 1648 года испанские полномочные представители подписали Вестфальский договор, положивший конец «Восьмидесятилетней войне» в Нидерландах. Соединенные провинции объявлялись свободными от всех уз Испании; их завоевания признавались; рейнская торговля должна была выходить в Северное море только через голландские порты; голландским торговым судам предоставлялась свобода торговли в Восточной и Западной Индиях. Так триумфально завершилась самая долгая, самая храбрая и самая жестокая борьба за свободу во всей истории человечества.
I. «Князья, которые устанавливали, защищали или меняли религии, очень редко имели свою собственную» — Вольтер.6
II. Для этих случаев у нас есть только протестантские авторитеты, цитируемые в Motley, Rise of the Dutch Republic, I, 283–90.
III. То, что Жерара поощрял иезуит, подтверждают Ранке (История пап, I, 472) и Мотли (Возвышение Нидерландской республики); это отрицает Пастор (История пап, XX, 19–20).
ГЛАВА XVIII. От Рубенса до Рембрандта 1555–1660
I. СЕМЕНА
Удивительно, что в таком маленьком уголке Европы, как Нидерланды, развились две столь разные культуры, как фламандская и голландская, две столь несовместимые веры, как католицизм и кальвинизм, два художника, столь противоположные по настроению и методу, как Рубенс и Рембрандт, как Вандик и Халс.
Мы не можем объяснить этот контраст с помощью языка для половины Фландрии,I как и во всех Соединенных провинциях, говорила на голландском языке. Некоторое различие могло быть обусловлено близостью Голландии к протестантской Германии, а Фландрии — к католической Франции. Частично это происходило из-за более тесной связи католической, роялистской, аристократической Испании с Брюсселем и Антверпеном. Фландрия унаследовала средневековую религию, искусство и уклад, в то время как Голландия была еще слишком бедна, чтобы иметь собственную культуру. Возможно, более яркое солнце в южных провинциях склоняло их население к чувственной, морально легкой жизни и снисходительному католицизму, в то время как туманы и тяготы севера, возможно, способствовали формированию суровой и стоической веры. Или, скорее, дело в том, что испанские армии побеждали на юге, а на севере терпели поражения из-за пересекающихся рек и голландских денег?
Антверпен, должно быть, был прекрасен, когда его собор был завершен во всех своих шпилях, фасадах и декоративном искусстве, а рядом Биржа пульсировала всей жизненной силой и сутяжничеством коммерции, и воды танцевали с судоходством всего мира. Но потом пришла война: Ярость Алвы и инквизиция загнали протестантских ремесленников и купцов в Голландию, Германию и Англию, кальвинистская ярость потрошила церкви, испанская ярость разрывала дома и сжигала дворцы, французская ярость топила свои неудачи в крови, а четырнадцатимесячная осада Фарнезе беспристрастно морила голодом католиков и протестантов. Наконец католики присоединились к протестантам, и торговля Антверпена перешла к Амстердаму, Роттердаму, Харлему, Гамбургу, Лондону и Руану.
Но свирепость человека прерывается, его стойкость сохраняется. В утешение можно отметить, как быстро некоторые страны и города оправились от разрушительных последствий войны. Так было и с Фландрией после 1579 года. Текстильная промышленность выжила, фламандские кружева по-прежнему пользовались спросом, дожди по-прежнему питали землю, а труд народа обеспечивал великолепие двора. При эрцгерцогах, любящих роскошь, но гуманных, Антверпен и Брюссель пережили удивительное возрождение. Фландрия вернулась к своим соборам, религиозным праздникам и языческому кермису. Возможно, Рубенс преувеличил это в «Диком Кермисе» в Лувре, но послушайте отчет кардинала-инфанта Фердинанда из Антверпена Филиппу IV в 1639 году: «Вчера они провели свой большой праздник… длинная процессия выехала за город со множеством триумфальных машин. После шествия все пошли есть и пить, и в конце концов все были пьяны, ибо без этого они не считают это праздником».1 Сам кардинал, приехавший из Испании в Брюссель (1635), был принят с многодневной пышностью, среди великолепных декораций, созданных самим Рубенсом. Фламандские города до восстания были описаны итальянским посетителем как «постоянная череда веселых собраний, бракосочетаний и танцев, а музыка, пение и веселые звуки царили на каждой улице»;2 И не весь этот дух уступил войне. На улицах по-прежнему играли в игры, которые изобразил Брейгель, а в церквях снова звучали полифонические мессы, которые когда-то сделали фламандских певцов желанными при любом дворе. Фландрия вступила в свой самый блестящий век.
II. ФЛЕМИШ АРТ
Двор и церковь, дворяне и мещане совместно финансировали возрождение фламандского искусства. Альберт и Изабелла поддерживали многих художников, помимо Рубенса; на некоторое время Антверпен стал художественным центром Европы. Брюссельские гобелены вновь обрели свое превосходство, чему способствовали героические эскизы Рубенса. Венецианские стеклодувы привезли свое искусство в Нидерланды в 1541 году; теперь местные мастера воспроизводили хрупкие чудеса, некоторые из которых так бережно хранились, что пережили века потрясений. Мастера по металлу создавали свои собственные чудеса, такие как великолепные реликварии, которые до сих пор можно найти в католических церквях Бельгии. Купеческая аристократия заказывала предметы искусства, сидела за картинами, строила княжеские дворцы и ратуши — такие, как та, которую Корнельс де Вриендт возвел во славу Антверпена (1561–65) перед бурей. Когда фанатизм лишил церкви искусства, они стали охотно покровительствовать студиям, требуя статуи и картины для наглядного представления вероучения народу.
Скульптура здесь не поражает воображение, ведь брюссельский скульптор Франсуа Дюкенуа большую часть своей работы сделал в Риме, где вырезал могучего святого Андрея для интерьера собора Святого Петра. Лишь немногие туристы, которые стремятся увидеть «старейшего жителя Брюсселя», фонтан Маннекен-Пис (1619) — бронзового мальчика, пополняющего городскую воду из своих собственных ресурсов, — знают, что это самое долговечное из творений Дюкенуа.
А вот фламандских живописцев не счесть. По-видимому, каждый дом в Нидерландах должен был иметь какую-нибудь оригинальную картину; тысяча художников были заняты в сотне мастерских, рисуя портреты, пейзажи, животных, кушанья, мифологии, святые семейства, распятия и, как свой особый вклад в историю искусства, групповые изображения муниципальных органов и жанровые картины домашней или деревенской жизни. Поначалу эти художники подчинялись престижу итальянских манер. Итальянские корабли каждый день заходили в Антверпен, итальянские торговцы открывали там свои лавки, итальянские художники приезжали, чтобы насмехаться, и оставались, чтобы рисовать. Многие фламандские художники отправились учиться в Италию, некоторые поселились там; так, Юстус Сустерманс из Антверпена стал любимым портретистом великих герцогов Тосканы; одни из лучших портретов во дворце Питти написаны этим похотливым Флемингом. Франс Флорис, вернувшись после обучения у Микеланджело в Риме, откровенно называл себя «романистом», любил анатомию и подчинял цвет линии. На протяжении целого поколения (1547–70) его мастерская в Антверпене была центром и вершиной фламандской живописи. Стоит съездить в Кан, чтобы увидеть в его музее веселую горную «Жену охотника на соколов». Франс жил в богатстве, построил себе дворец, свободно дарил и пил, а умер в бедности. Корнельс де Вос был самым способным в большой семье живописцев; когда слишком много знатных людей просились на работу к Рубенсу, он отправил некоторых из них к Восу, заверив, что у них получится не хуже. Мы до сих пор можем видеть Корнельса, его жену и двух прелестных дочерей, уютно расположившихся в Брюссельском музее.