Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 125)
Эти пейзажи величественны, но однообразны. Мы вряд ли смогли бы отличить один от другого, если бы Пуссен не добавил несколько опознавательных фигур или небрежное название. Он любил линию, но слишком хорошо; он пренебрегал цветовой гаммой, слишком много играя на коричневом; неудивительно, что более поздние художники восставали против этого «коричневого соуса», стекающего с его деревьев. И все же эти мягко освещенные, мягко окрашенные просторы, столь неудовлетворительные для Рёскина, очарованного бликами Тернера,147 являются облегчением после идеологического брожения живописи в наше время. Здесь классическое представление о красоте как гармонии частей в целом, а не юношеское представление об искусстве как о «самовыражении», которое может быть детским рисунком или криком лоточника. На фоне маньеризма и барокко, в противовес силе и сентиментальности итальянской живописи XVII века, Пуссен придерживался классического идеала — ничего лишнего: ни кричащих красок, ни слез, ни причуд, ни театральных контрастов света и тени. Это мужское искусство, напоминающее скорее Корнеля, чем Расина, и скорее Баха, чем Бетховена.
На автопортрете, который он сделал в 1650 году, его глаза немного устали, возможно, от рисования или чтения при скудном освещении. Он много читал, стремясь в мельчайших подробностях узнать жизнь Древней Греции и Рима; со времен Леонардо художник не был столь эрудирован. В старости он обнаружил, что его глаза слабеют, а рука нестабильна. Смерть жены в возрасте пятидесяти одного года (1664) оборвала живые узы; он пережил ее всего на год. «Апеллес умер», — писал друг. На могиле или рядом с ней в приходской церкви Сан-Лоренцо Шатобриан (1829) воздвиг мраморный памятник, как один смертный бессмертному другому:
Его ближайшим соперником как пейзажиста был его сосед и друг Клод Гелле, названный Лорреном по родной провинции. Его тоже тянуло в Италию, он соглашался на любую должность, пусть даже самую незначительную, лишь бы попасть туда и жить там, где каждый поворот ищущего взгляда открывал какой-нибудь памятник христианского искусства или какой-нибудь вдохновляющий фрагмент античности. В Риме он поступил в ученики к Агостино Тасси, смешивал для него краски, готовил для него, учился у него. Он сделал тысячу пробных рисунков и офортов, которые сегодня ценятся знатоками. Он работал медленно и скрупулезно, иногда по две недели над одной деталью. В конце концов он тоже стал художником, пресыщенным заказами от благодарных кардиналов и королей. Вскоре у него появился собственный дом на Пинцианском холме, и он вместе с Пуссеном стал удовлетворять новый спрос на природные сцены.
Он охотно откликнулся на этот призыв, ведь он так страстно любил землю и небо Рима, что часто вставал до рассвета, чтобы наблюдать за ежедневным творением света, чтобы уловить незаметные изменения света и тени, создаваемые каждым появляющимся дюймом солнца. Свет не был для Клода простым элементом картины; это была его главная тема; и хотя он не стремился, подобно Тернеру, заглянуть в самый лик солнца, он первым изучил и передал распространяющуюся оболочку света. Он постиг неосязаемую игру воздуха на полях, листве, воде, облаках; каждое мгновение небо было новым, и он, казалось, был нацелен на то, чтобы каждый текучий момент сохранился в его искусстве. Он любил трепет парусов на ветру, величие кораблей на море. Он чувствовал притяжение расстояния, логику и магию перспективы, стремление увидеть за пределами видимого бесконечность пространства.
Пейзажи были его единственным интересом. По совету Пуссена он вставлял в свои картины классические сооружения — храмы, руины, пьедесталы, — возможно, чтобы придать достоинство старости проходящей сцене. Он согласился добавить несколько человеческих фигур в панораму природы, но его сердце не лежало к этим уродствам. Фигуры «были брошены просто так»; он «продавал свои пейзажи и раздавал свои фигуры».148 Названия и сюжеты, которые они предлагали, были уступками умам, которые не могли ощутить чудо света и тайну пространства без изящества христианской легенды или какого-то ярлыка классических сказаний. Но в действительности для Клода существовала только одна тема — мир утра, полудня и заката. Он украсил галереи Европы причудливыми вариациями, чьи имена ничего не значат, но чей пантеизм является мистическим браком поэзии и философии.
Мы можем признать, что Рёскин149 что Клод и Пуссен обманчиво показывают природу в ее более мягких настроениях, упуская ее величие и игнорируя ее фурии, несущие разрушительную силу. Но благодаря их творчеству была заложена великая традиция пейзажной живописи. Теперь она все больше и больше конкурировала с фигурами и портретами, с библейскими и мифическими сценами. От Рюисдалей до Коро был открыт путь для шествия природы.
Ришелье и национальное единство, Корнель и Академия, Монтень и Мальерб, де Броссе и Мансар, Пуссен и Лоррен — это был не скудный урожай с земли, охваченной войной. Людовику XIV предстояло встать на этот возвышающийся плацдарм и возглавить Францию в ее величайшую эпоху.
I. Первое издание, 1580 г., содержало книги I и II; второе, 1588 г., расширило их и добавило книгу III; третье, содержащее его окончательную редакцию и отредактированное мадемуазель де Гурнэ, появилось в 1595 г., уже после его смерти. Девять изданий между 1580 и 1598 годами свидетельствуют об их популярности.
II. «Но она была из мира, где самые прекрасные вещи имеют самую печальную судьбу. Сама будучи розой, она жила, как живет роза, в утренний час… Смерть властна над нами, ей нет равных; мы тщетно молимся ей; она жестоко затыкает уши и не дает нам плакать. Бедняк в своей хижине, под соломенной крышей, подчиняется ее законам; и стража, охраняющая ворота Лувра, не может уберечь его от наших королей».
III. Мечтающие философы, болтайте высокопарно; не отрываясь от земли, прыгайте к звездам; заставьте всю твердь плясать под вашу дудку и взвешивайте свои рассуждения на небесных весах….. Несите фонарь в глубины природы; узнайте, кто придает цветам их прекрасные оттенки;…расшифруйте тайны неба и земли: ваш разум обманывает вас так же, как и ваши глаза».
IV. «Я жил, ни о чем не задумываясь, предоставленный самому себе по доброму закону природы; и я не знаю, почему смерть должна думать обо мне, который никогда не думал о ней».
V. Эль Сид (т. е. Саид, благородный) — титул, данный маврами Родриго Диасу, полулегендарному герою, который вместе с ними (ок. 1085 г.) вернул Испанию Христу.
VI. «Я римлянин, увы, поскольку Гораций — римлянин; я принял этот титул, принимая его руку; но эти узы держали бы меня как закованного раба, если бы закрыли мне глаза на место моего рождения. Альба, где я впервые вздохнул, Альба, моя дорогая земля и моя первая любовь, когда я вижу, что между нами и тобой объявлена война, я боюсь нашей победы не меньше, чем нашего поражения. Если, Рим, ты жалуешься, что это предательство, то дай себе таких врагов, которых я мог бы ненавидеть. Когда я вижу с твоих стен их армию и нашу, моих трех братьев в одной и моего мужа в другой, как я могу возносить молитвы и, не будучи нечестивой, умолять Небо о твоем благополучии?»
VII. Обратите внимание на прекрасные экземпляры в коллекции Уоллеса в Лондоне и коллекции Фрика в Нью-Йорке.
VIII. Все названные картины Пуссена находятся в Лувре, если не указано иное.
ГЛАВА XVII. Восстание в Нидерландах 1555–1648
I. MISE-EN-SCENE
25 октября 1555 года император Карл V передал суверенитет Нидерландов своему сыну Филиппу. Двадцать шестого числа перед Генеральным штатом в Брюсселе Филипп принял присягу на верность и поклялся поддерживать права и привилегии семнадцати провинций в соответствии с традициями, договорами и законами. Эти взаимные обещания положили начало одной из величайших драм в истории свободы.
Обстановка была сложной. В состав Нидерландов — то есть низменных территорий — тогда входила нынешняя Бельгия, а также существовавшее Королевство Нидерландов. Голландский — нижненемецкий — был языком не только семи северных провинций (Голландия, Зеландия, Утрехт, Фрисландия, Гронинген, Оверэйссел и Гелдерланд), но и четырех провинций (Фландрия, Брабант, Мехлин и Лимбург) в северной «Бельгии»; в то время как на валлонском языке, диалекте французского, говорили в шести южных провинциях (Артуа, Валлонская Фландрия, Камбрей, Турнай, Хайнаут и Намюр). Все они, а также соседнее герцогство Люксембург, находились под властью Габсбургов.
В 1555 году население в подавляющем большинстве было католическим,1 Но их католицизм был гуманистического толка, который проповедовал Эразм полвека назад и который обычно практиковался в Риме эпохи Возрождения, а не мрачный, бескомпромиссный тип, выработанный в Испании веками войны против мусульманских «неверных». После 1520 года из Германии просочились лютеранство и анабаптизм, а затем, более массово, кальвинизм из Германии, Швейцарии и Франции. Карл V пытался остановить эти вторжения, импортируя папскую или епископальную форму инквизиции и провозглашая с помощью «плакатов» самые страшные наказания за любое серьезное отклонение от католической ортодоксии; но после ослабления его власти Пассауским миром (1552) эти наказания редко приводились в исполнение. В 1558 году роттердамская толпа насильно спасла от костра нескольких анабаптистов. Встревоженный ростом ереси, Филипп возобновил действие плакатов и наказаний. Возникли опасения, что он намерен ввести испанскую форму инквизиции во всей ее суровости.