Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 123)
Во время Религиозных войн религиозная архитектура замирала, а в мирное время росла гражданская. Городские ратуши выросли в Ла-Рошели, Лионе, Труа и Реймсе. В Париже Екатерина де Медичи, желая оставить Лувр Карлу IX и его королеве, наняла Филибера Делорма построить для нее и ее помощников дворец Тюильри (1564), получивший свое название от расположенных неподалеку гончарных заводов по производству плитки (tuile). Новый дворец в стиле ренессанс с коринфскими колоннами возвышался к западу от Лувра на нынешней площади дю Каррузель и протянулся на 807 футов вдоль Сены. Он был сожжен во время Коммуны в 1871 году; остались только сады — восхитительные Jardins des Tuileries.
Гражданское строительство быстро восстановилось при Генрихе IV. Пон-Нёф, открытый для движения в 1604 году, стал самым популярным из мостов, перекинутых через Сену. Отель де Виль, законченный в предсмертный год Генриха, до 1871 года оставался соперником Нотр-Дама и Лувра в гордости народа. Подобно Франциску I и Людовику XIV, Генрих собрал художников под своим крылом, понимал их и координировал их работу. Для него они расширили Лувр за счет Цветочного павильона и соединили его с Тюильри Большой галереей. В Фонтенбло они построили часовню, Галерею Серфов, Овальный двор и Салон, Порт Дофине и Галерею Дианы. Фонтенбло при Анри ле Гранде стал воплощением французского Ренессанса.
Его вдова, Мария де Медичи, прежде чем вступить в конфликт с Ришелье, привлекла Саломона де Броссе к проектированию своего собственного Люксембургского дворца на улице Вожирар к югу от Сены (1613–20). Когда Людовик XIII и Ришелье освободились от нее, они поручили Лемерсье снова расширить Лувр в качестве резиденции правительства; теперь Павильон часов был завершен, большие крылья расширены, и величественное здание приняло, по сути, свой нынешний вид. По планам Лемерсье Ришелье построил в Париже роскошный Кардинальский дворец, в котором собрал свои коллекции живописи, скульптуры и других искусств; здесь были Мантенья, да Винчи, Вероны и «Рабы» Микеланджело. Большая часть этих сокровищ перешла к Людовикам XIII и XIV, в Лувр и к нам.
В домашней архитектуре Франсуа Мансар изменил облик Парижа, разработав мансардную крышу — с двумя скатами, нижний из которых круче другого, легко сбрасывает снег и дождь и позволяет увеличить пространство на верхнем этаже; многие парижские студенты или художники жили в мансардах или мансардных комнатах. Мансарт спроектировал несколько церквей в Париже и множество замков во Франции — наиболее успешный из них находится в пригороде столицы, где сейчас располагается Мэзон-Лаффит. В 1635 году месье Гастон д'Орлеан поручил ему перестроить фамильный замок в Блуа; Мансарт закончил только северо-западное крыло; его ренессансный фасад и великолепная лестница остались шедевром «самого искусного архитектора, которого когда-либо создавала Франция».140
VII. МНОГИЕ ВИДЫ ИСКУССТВА
В том же настроении классической традиции, смягченной французской утонченностью и чувством, скульпторы украшали церкви, особняки, сады и гробницы великих. Жермен Пилон унаследовал ренессансную грацию Челлини, Приматиччо и Жана Гужона, но он помнил и о готическом слиянии нежности и силы. Его шедевры — три гробницы. Одна, в церкви аббатства Сен-Дени, соединила в смерти Екатерину де Медичи и ее случайного мужа Генриха II — королеву, наделенную идеализированной красотой, которая согрела бы ее одинокое сердце. Другая, ныне находящаяся в Лувре, посвящена Рене де Бирагу, канцлеру Франциска II и Карла IX — образ гордости, смиренной до благочестия, чудо податливой драпировки, запечатленной в бронзе. Рядом находится гробница жены Рене, Валентины Бальбиани: вверху — дама в расцвете сил, прославленная фигурными одеяниями; внизу — та же красота, безжалостно высеченная в виде трупа, с костлявым лицом, руками и ногами, сморщенной грудью и впалыми пустыми грудями; это мощный крик гнева против сардонического осквернения прекрасного временем. Одни только эти гробницы возвысили бы Пилона над любым другим французским скульптором эпохи; но он добавил к ним множество статуй, все они поразительного достоинства и теперь в основном собраны в неисчерпаемой сокровищнице Франции — Лувре.
Здесь же, в нескольких шагах, можно увидеть работы преемников Пилона: прижизненную фигуру Генриха IV работы Бартелеми Тремблэ с улыбкой, столь же загадочной, как у Моны Лизы; гробницу Анны де Монморанси работы Бартелеми Приера; оживленную «Славу» Пьера Бриара — обнаженную фигуру с надутыми щеками, пишущую в воздухе, как бы говоря, совершенствуя Китса, «Здесь лежит тот, чье имя было написано ветром». В часовне в Шантильи находится памятник кардиналу де Берулю работы Жака Саразина. Некоторые из этих скульпторов учились в Риме и привезли от Бернини барочную склонность к чрезмерным орнаментам, движениям и эмоциям, но эти излишества вскоре исчезли под холодным взглядом Ришелье и классическим вкусом Людовика XIV. Плавное совершенство le grand siècle уже проявляется в медальонах Жана Варина, который приехал из Льежа жить во Францию и достиг в своих миниатюрных портретах Ришелье, Мазарина и Анны Австрийской такого совершенства, которое не превзошел ни один более поздний медальер.
Если бы Франция не оставила нам ни скульптуры, ни архитектуры, ни живописи, она все равно заслужила бы наше любовное почтение за свои достижения в низших искусствах. Даже в этот тяжелый период между Франциском I и Людовиком XIV рисунки, гравюры, эмали, ювелирные изделия, огранка драгоценных камней, железные изделия, изделия из дерева, текстиль, гобелены и садовые узоры Франции соперничали — некоторые сказали бы, что превосходили — с подобными изделиями ее современников от Фландрии до Италии. Рисунки цыган, нищих и бродяг Жака Калло несут в себе запах жизни, а его серия офортов «Военные страдания» на два столетия обошла Гойю. Пусть о железном мастерстве эпохи можно судить по решетке, ведущей в галерею Аполлона в Лувре. Гобелен был таким же крупным искусством, как скульптура или живопись. Жан Гобелен открыл красильную фабрику в Париже в XV веке; в XVI фирма добавила гобеленовую фабрику; Франциск I основал еще одну в Фонтенбло, Генрих II — третью в столице. Когда Екатерина де Медичи отправилась на встречу с испанскими посланниками в Байонну, она взяла с собой двадцать два гобелена, сотканных для Франциска I, чтобы продемонстрировать богатство и искусство Франции. При Генрихе II ремесло пришло в упадок, но Анри Четвертый восстановил его, приведя новое поколение фламандских дизайнеров, красильщиков и ткачей на фабрику Gobelin в Париже. Пять выдающихся образцов времен его правления — «Охота на Диану» — хранятся в Библиотеке Моргана в Нью-Йорке.
В оформлении интерьеров чувствовалось влияние барокко, проникающее из Италии. Стулья, столы, сундуки, буфеты, шкафы, комоды, кровати были изогнуты и украшены пышной резьбой, часто инкрустированы черным деревом, лазуритом, яшмой или агатом или украшены статуэтками. В эпоху Людовика Трезе многие кресла были обиты бархатом, иголками или гобеленом. Стены, карнизы и потолки могли быть украшены резьбой или росписью с изображением растительных или животных форм. Камины утратили средневековую грубость и иногда украшались изящными многоцветными арабесками.
В гончарном деле это был расцвет двух стариков: Леонарда Лимузенского, который до 1574 года продолжал изготавливать эмали, прославившие его при Франциске I,VII и Бернар Палисси, родившийся в 1510 году и доживший до 1589 года. Палисси был человеком, помешанным на гончарном деле, со страстным любопытством, перекинувшимся на сельское хозяйство, химию и религию, интересуясь всем — от образования камней до природы божества. Он изучал химический состав различных почв, чтобы получить лучшую глину для своей печи, и годами экспериментировал, чтобы получить белую эмаль, которая могла бы принимать и удерживать тонкие оттенки. Он сжег половину своего имущества, чтобы накормить свою керамическую печь, и рассказывал эту историю, словно бросая вызов Челлини. Слишком бедный, чтобы нанимать прислугу, он делал всю работу сам; он так часто резал руки, что, по его словам, «был вынужден есть суп с руками, замотанными в тряпки». И: «Проработав так десять лет, я так исхудал, что ни на руках, ни на ногах не появилось ни одного мускула; мои ноги были так худы, что подвязки, которыми я подтягивал чулки, [уже не держали их]… Когда я ходил, чулки падали на мои потрепанные башмаки».141 Соседи обвиняли его в занятиях магией и пренебрежении семьей. Наконец, около 1550 года он нашел искомую смесь, сделал эмаль из радужной глазури и использовал ее для изготовления сосудов и статуэток, блестяще украшенных рыбами, ящерицами, змеями, насекомыми, птицами, камнями — всем богатством природы. Екатерина де Медичи с удовольствием разместила эти искусственные окаменелости в своем саду и на клумбах; она предоставила старому гончару мастерскую в Тюильри, и в новой обстановке он добавил к своим украшениям наяд и нимф. Хотя он был ревностным гугенотом, его освободили от расправы над святым Варфоломеем, поскольку Екатерина и ее двор были очарованы его вазами, кубками, тарелками, подсвечниками и причудливыми идеями. Но в 1588 году Католическая лига приказала начать новое преследование протестантов, и Палисси был отправлен в Бастилию. Один из дневников писал в 1590 году: